В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Тогда, летом 1641 года, следом за Посником Ивановым (Губарем) пошел из Якутска отряд казаков из 16 человек во главе с десятником Дмитрием Зыряном (Ерило). Они спустились на кочах в низовья Индигирки и «поставили зимовье с косым острожком, из тундр вышед, в лесном месте, на Алазейском переходе против Каменного Носу на заречной стороне. Зимовье называлось Олюбинским. Князьцы братья Морея и Буруяга согласились добровольно платить ясак и даже попросили Дмитрия Зыряна защитить от Шоромбойских и Енгинских юкагиров».

От них Зырян узнал, что «отсюда по Индигирской реке всплыв на море правою протокой, а морем бежать парусом от устья до Алазейской реки небольшое днище, а на той реке живут и кочуют многие юкагирские люди».

Летом 1642 года Дмитрий Зырян и Фёдор Чикичев с отрядом в 15 человек в сопровождении юкагира Ченчюги на коче пустились в плавание, открыли реку Алазею и поставили зимовье. Стали обзаводиться семьями. Уже через год оброк уплатили 142 жителя: устюжане, вятичи, усольцы, холмогорцы и чердынцы. В конце девятнадцатого века в устье Лены стояли четыре русских погоста, в низовье Индигирки – 29, а на Колыме – 20 поселений. К семнадцатом году в понизовьях Колымы заселилось около двух тысяч русских.

Но за четыреста лет «сендухи» восточные земли так и не наполнились православным народом, – оспа не давала житья. Постоянная стужа изъедала суставы, женщин убивала «икота» и утробная грызь, пересады (грыжи), простуда и цинга съедали старожильцев. Их даже не успевали хоронить, не доставало сил. В местечке Лобазно на старом кладбище сохранилась большая дровяная кладь, и, как вспоминают старики, сюда (если верить легендам) свозили покойников и, не закапывая, закладывали дровами. (но заготовить в низовьях Индигирки столько дров, пожалуй будет труднее, чем выдолбить ямку).

Когда морозы нудят полгода до сорока, выжимая из плоти всё живое, и так мечтается о тепле и солнышке, а утробу печи надо кормить ежедень, а лесишко дровяной по Индигирке вверх за сотни верст, и каждое брёвнышко для сруба на вес золота и вокруг дров надо колготиться во всё лето, ибо не запас топлива – зимой пой заупокойную… Весь народ понизовья пробавлялся плавником, и если были в Русском Устье дрязги и кулачные бои, то лишь из-за плавника на устье Индигирки, где каждая сажень берега была поделена меж жильцами и новому человеку на «сендухе» было трудно обогреться.

…А что переменилось на Мезени? Минуло четыреста лет и ничего не поменялось коренным образом в быте Мезени, но только полностью рухнула природная жизнь, тугую вязку натянула власть на холку поморян, загнав их в новую неволю. Всё та же бесконечная битва за дрова и за «едишку»; только по воле равнодушного государства она нынче более зло и неистово обдирает с живых шкуру и гонит с родных мест. Ибо новые захребетники и процентщики более немилостивы и гнусны, чем прежние кулаки, совсем лишили природной жизни, запрещают не только пользоваться лесом, рубить дрова, валить деревья на строительство дома, но под страхом тюрьмы не дозволяют даже подбирать валёжник, сухостой и порубочные остатки, чтобы несчастные старики от стужи скорее сбежали бы на тот свет. «Золотая кукла» ростовщика, увы, победила православную душу, затмив сострадание и назидания Христа, заменив их буквой равнодушного закона… Запретили ловить рыбу, ходить в море, что для русского помора страшнее батогов.

…Первые насельщики, что пришли с Ребровым, Посником Ивановым и Курбатом Ивановым, поначалу, укореняясь, ставили русские избы, вспоминая быт предков-поморов с Ледяного океана: но рубили из плавника, выброшенного рекою на отмелые берега и заплески возле моря Лаптевых. Но кровля не двускатная, как на северах, без нащельников, и обычной головы коня-солнца на охлупне крыши, без лосиных рогов, плоским накатом из тех же ободранных волною бревешек, засыпанных песком и глиною, с двумя крохотными оконцами, затянутыми налимьей кожей на лето и толстыми льдинами в зиму, с которых надо постоянно убирать накипь, чтобы впустить в избу с воли хоть полоску света… Изба без горницы и светлицы, без сеней и без взвоза, по которому заезжал на просторную поветь с подволоками воз с сеном, без коровника и конюшни, скотиньего двора, куда хозяин сбрасывал домашним животинкам душистые корма, без подизбицы и подполицы, куда складывался съестной припас, без погреба с тресковым и сельдяным уловом, набитого льдом…

Правда, лошади понизовцев обходились без конюшни, даже в зимнее время в лютые холода вольно паслись на сендухе, выбивая копытами куски тундряной моховины, обходились тем, что давала Арктида…

Когда в Мезенской волости, откуда и пришли походники с Посником и Зыряном, ставилась изба, то была она «подобием, прообразом морского коча», в два жила, куда вмещался весь крестьянский род с сыновьями, дочерьми, невестками и снохами, и судно могло плыть годами, особо не нуждаясь в государственных заботах и в деревенской «помочи», если был жив рукодельный хозяин-наживщик, соработник Ледяному океану и совсельник деревенскому миру, груманланин, который всё мог сообразить сам, и ничто не выпадало из его рук; ибо хозяйство своё добрый крестьянин вел из той вековой думы предков; стоит дворище как бы на пустынном острове (коче посреди большой воды), напоминающем утлую лодчонку, плывущую одиноко по Ледяному океану в неведомое, навстречу штормам. Но от незавидной крестьянской «посудины» зависела тогда судьба племени и всего Русского государства.

И когда помор пускался на Грумант или Матку, на Обь или Енисей, то выстраивал заранее грядущую зимовку, чтобы ничего не упустить, и всё бы в артели у покрутчиков было припасено: собирались загодя, ещё на деревне в тёплой избе, сойдясь командою, решая все насущные вопросы на берегу, ибо в океане и на стану ничего уже не ухватишь. С таким же розмыслом, проверенным стариками-помытчиками и поморским уставом, руководил кормщик, «поднимал» команду на звериные ловы, где в любую минуту могла подхватить покрутчика и матроса из судовой команды цинга, простуда, грызь и тоска или скорая смерть.

Здесь же наймиты из казачьего отряда были в основном из покрутчиков, из той самой кочевой, «гулящей» молодяжки, что шлялась по деревням в поисках работы, и вот воеводские ярыжки набрали из деревенской вольницы пятьсот парней с Печоры, Мезени, Пинеги и Двины в государево казачье войско и увезли в Тобольск, а оттуда на Енисей, в Новую Мангазею и далее на Хатангу, Анабару и на Лену, глухой тайболой по волокам и переправами через множество притоков… Весь набор был одного почти возраста, под тридцать лет. Многие ходили на Грумант и Матку, плавали с купеческим товаром на Ямал, перевозили на Обь железо, снасти, муку и соль.