В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

путике подкормки (оленьи потроха, вяленая ряпушка, гусиные черева, зельдятка (серая рыба-окунь, сорога и щука), изрядно подкисшие, и их густой дух разносится далеко по тундре. Ловушки просят большого ухода, ещё больше трудов – доставать рыбы (триста пудов) на приваду, на прокорм собачьей упряжке на зиму и семье на “едишку”. И вот заезжает русский понизовец на лошади, на собачьей упряжке или на лодке-ветке, чтобы поправить ночлеги и “пасти”, достать по озерам рыбы, обновит западни на всём длинном пути в двести верст, и всё лето, как пропащая скотина, горбатит на сендухе; поправляет ловушки, зимовья, ловит рыбу, бьет гусей и оленей, чтобы зимою взять песцов и продать перекупщику с Нижнеколымска или Зашиверска, где стоит одна лишь шатровая церковь на всё понизовье… Братец ты мой, да тут с ума рехнешься, если только представить переходы в двести вёрст по зимней тайболе в лютые морозы за минус сорок, когда каждая жилка и телесная волоть молит тепла, до того измерзлась сердешная, и нет от стужи спасения. А помору-охотнику это за обычай… Подобные походные муки за обычай…

Но, увы, почти не осталось свидетельств из семнадцатого века, и мы лишены исторического знания, и только из своих личных переживаний и можем нарисовать жизнь мезенца-груманланина, ушедшего в Сибирь. Писари померли, летописи погинули на подволоке съезжей избы, воспоминания канули в забвение, вместе с жильцами Русского Устья, а походные заметки, записанные от безграмотного казачьего десятника писарями и дьячками на берестяных свитках, пошли на растопку печей” (по воспоминаниям политссыльного Зензинова).

В те давние времена служивым воеводства, дьякам и подьячим, было не до архивов этой дикой земли, заполненной ужасами и пугачками; тут дай, Господи, брюшишко-то насытить ломтем ржанинки, взять «с иноземцев» ясак да собрать подати от крестьянина, забросившего землицу и уже готового бежать в глубины Руси в поисках рая. А бумаги мало годны на растопку сырых дров, вот их и стаскивали стрельцы в подклети и «вонные» амбары, по крышу занесенные снегами, где они и истлевали, унося с собою средневековые памяти. И только наезжие «немцы», с презрением относящиеся к быту русского походника-простака, пытающиеся заполучить навсегда богатые землицы от русских варваров, не считающие их за людей, рылись в ветхих стопах архивных бумаг, чтобы отыскать верные свидетельства немецкому убеждению, что Зауралье никогда не принадлежало русским, – но «это древняя земля угро-финнов», которую обманом и силой похитили злобные кочевники из ледяной Арктиды.

И вот минули века… Злоумышление, порочащее древнее русское племя, британы, немцы, шведы и финны растащили по всему Западу и пустили дурные сказки и ябеды, гнусные побасенки и притворные сочинения, – вначале даже растревожили кремлевских чужебесов: дескать, архивы Якутии и Чукотки, где упоминается Московское царство, могут навести, как худое свидетельство, на русские нравы и на саму православную церковь и потому надо срочно уничтожить архивы. Мол, не стоит совать «немцам» нос в чужое подворье. В понизовье стояла зима, палили лютые морозы, неизвестные московским комиссарам, «сендуху» завалило снегами, протоки и виски до дна сковало льдом. Но людей заставили пешнями долбить лёд и в майны погружать кипы архивных бумаг. Правда, вскоре власть опомнилась, что поступает преступно, и на Колыму пришла команда спасать затопленные архивы.

И снова устьинцы и колымчане вместе с ясачными принялись долбить пешнями лед, добывать ледяные глыбы смерзшихся документов и поднимать их на крышу земской избы, чтобы не погрызли мыши и собаки. Но коли поручение было исполнено, то воевода донёс в Сибирский приказ, и о судьбе документов Колымского понизовья скоро позабыли, а дождь и ветер вместе с летним солнцем окончательно погубили архив. С гибелью архива пропали достоверные памятки о характере и судьбе казаков-поморов, от Оби до Анадыри воевавших с ясачными, собиравших царям подать, добывавших на Новосибирских островах из промороженной земли десятки тысяч пудов «заморной кости». Это ворошили последнее кладбище карликовых мамонтов, которые измельчали, наверное, от недостатка кормов, когда кедровые боры за нехваткой пресной воды и тепла сошли на нет, а мхов и травы недоставало гигантам. И они превратились в «недопесков», но стадо их было, наверное, столь велико, что добыча «заморной кости» и бивней мамонтов ведется и поныне. Отправлялись охотники на поиски закоченевшего пятнадцать веков назад зверя в середине марта, когда льды уходили в океан. Путь до Новосибирских островов занимал тридцать «днищ» (триста вёрст). А осенью, когда торосился лёд и всползали несяки на берег Матёры, на собачьих упряжках с добычей возвращались домой в Устье.

Странный и чудный этот промысел – добывать мамонтов из гранитной земли, из пещер и ущелий, на горных лугах и в тундрах на «сендухе», вымаливая у Стихеи удачи в промысле рыбы, гуся и мамонтов, уснувших навсегда ещё пятнадцать веков назад. И вот понадобились человеку уснулые и окоченевшие, с потертой шкурою животины: отрубали топором бивни, выламывали зубы и ребра, а ссохшееся, закоченевшее мясо, наверное, отдавали на корм собакам и развозили по тундре по западням и кулемках на приваду песцам.

«Заморная кость» ходила у мастеров в большой цене, её везли через Кяхту в Китай, а через Москву – в Англию, где спесивые британцы, ограбив Индию и американских индейцев, прикопив в загашнике фунтов марок и луидоров, уже зарились на пространную Русь и примерялись к её богатствам, скупали мамонтовые клыки и зубы, чтобы художники резали из бивня женам, дочерям и любовницам банкиров забавные дорогие безделушки… А ростовщики и торговцы уже развозили русский промысел в жаркие царства-государства.

* * *

Странный был этот «рай», отысканный «гулящими» груманланами в устье Собачьей реки, без теснот и государевой налоги: это была воля, о которой особенно мечталось после смерти русского царя Иоанна Васильевича, когда порванная в клочья жадными боярами Русь вдруг зашаталась при нашествии ляхов, готовая рухнуть. Оказалось, что на сотни верст нет над тобою начальника, никто не допекает, не вздевает на выю тяжкое ярмо, не покушается на твою веру, дедовский обычай, устав жизни, не лезет в сундуки и амбары потрошить твою гобину, не вырывает изо рта последний кус хлеба, не гонит на каторгу и не подпихивает в костер. Это была иная жизнь, чем на Зимнем берегу, от которой пришлось отказаться – такой сладимой и желанной выстроила судьба «круглое катить, плоское тащить»; рвать от трудов жилы, пока не сорвется пуп; но ведь не хотелось её поменять на «сдобные пшеничные перепечи». Ибо царское войско, когда поверстались в казаки, оказывается, не терпело самоуправства и только ждало момента, когда при малом недовольстве ковали служилого в железа, тащили на бессрочную каторгу или плетью снимали с живого шкуренку,