В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

«Росло-повыросло, из мошка повылезло, красно залупилось, всем девушкам полюбилось» (ягода морошка); «Стоит баба на юру, расщеперила дыру» (пасть, ловушка на песца, западня); «Сунул голыш в мохнатку – и тепло» (рукавица и ладонь); «Шерсть на шерсть, тело на тело – будет дело» (глаза).

Юмор мезенского промышленника фольклористы записали на Индигирке в зимовье Русское Жило. Это сама старина заявляет о себе, пугаясь навсегда погрузиться в нети, говорит о древности русского народа, о незыблемости корневого языка, его метафоричности и пластичной сложности и многозначности образа, когда, например, одних природных характеристик снега и льда больше шестидесяти, – таков огромный образный строй необычных для средней полосы России метафор, созданных летучим воображением помора-промышленника и бывалого кочевника.

Хотя внешне уже ничто не напоминает родства помора с жителем из устья Индигирки. Восемь поколений безжалостно, до неузнавемости, обстрогали мезенского мужика, лишили тех сказочных черт, с какими русский скиф-помор вошел в мировую историю. Через женщину «иноземку» в белолицее поморское племя Арктиды влилась смуглая кровь алтайских кочевников, и открытый взор широко распахнутых голубых глаз сменился хитроватым косеньким азиатским прищуром забайкальского охотника за горными козлами, оленщика-сыроядца, а борода «лопатою» – реденькими усишками над тонкими обкуренными губами.

Лишь поморская «говоря» и через триста лет не попритухла, не угасла совсем и верно подсказывает нам те путики, какими двигался на восток груманланин с реки Мезени. И мне странно было узнать, что археологи и фольклористы не разглядели явно отпечатанных следов, упрямо выпирающих из половодья чужеземной речи; или слабо гнездится национальное чувство у этих ученых «ловцов» преданий, или боялись они усвоить выпуклые очертания минувшего, что именно русские (мезенские) поморы и есть извечные хозяева сибирской стороны, а до них, пожалуй, что и тысячи лет сидели на этих гольцах и таёжных суземках их праотичи – средиземноморские скифы первого похода, когда-то угодившие сюда с Палестины.

Хоть бы прислушались к этим нежным строкам старинной плясовой попевки в Русском Устье:

Летал голубь, летал, сизый, со голубкою,

Удалой молодец с красной девицей.

Кабы ты, моя голубка, со мной, голубем, была.

Кабы ты, моя милая, со мной, с молодцем, жила,

Я бы золотом осыпал, жемчугом бы унизал,

Я бы летнею порою во каретах покатал…

Это лишь мои робкие догадки; они не раскрывают секретов быстротекущего времени, не распечатывают крепко запрятанных истин, не рисуют красочных картин минувшей жизни, но дают любителям истории крохотной теплинки для потревоженных чувств и размышлений, до которых мало кому, наверное, есть интерес, ибо большинство христовеньких упорно заняты добычею «хлеба насущного».

Родители покидают Русское Устье вслед за детьми, запустошились десятки русских выселков и зимовий по Анадыри, Колыме и Индигирке, рухнул древний город Зашиверск (былая столица восточного края). Уже не осталось на лукоморье сказителей «анадыльщин» и бывальщин, на «досюльном» языке разговаривают лишь старики.

Казалось бы, чего страдать по русской Индигирке, если за короткое время сгубили деревенскую Русь от Твери до Печеры, запустел Мезенский край – родина русских скифов, заросла нежить-травою богатая преданием Пинежка, стоят по Руси, накренясь в печальном прощальном поклоне, сотни тысяч (миллионы) крестьянских дворов, а город по-прежнему пожирает чужой труд, надменно сгоняет мужика с земли, ставит отверженной деревне засеки и препоны, чтобы она не очнулась, но скорее бы сошла на погост… Господи, сколь немилостивы мы к своей родительнице…

Хочется повторить догадку: коли Русское Устье говорит на мезенском языке, то откуда слетелись старожильцы? Зачем-то вдруг прислонили к Индигирке и Колыме купеческий Новгород, у которого была совсем иная стезя, глубоко пораженная «ересью жидовствующих», которую приняли за новгородскую волю. С какого перепугу вдруг подтянули к Индигирке, что у черта на куличиках, русского царя Ивана Грозного, создавшего великую империю; какой недотыкомка приволок эту чертову бухтину на русские севера; ведь от кончины московского государя Ивана Васильевича до атамана Ивана Реброва и Посника Иванова (мезенцев), ставивших на Индигирке и Колыме первые ясачные зимовья, минуло около ста лет. Куда и кого гнал великий царь, уже давно почивая в могиле? – хоть бы над этим задумались московские борзописцы от науки, усердно подгуживая своим верховным кормильцам, давно пораженным новгородской чумою… Какими морскими путями скитались по северам несчастные новгородские купцы, спасаясь от инквизиторских жестоких лап «московского вурдалака», пока-то чудом угодили на Колыму. Хоть бы на карту взглянули Питерские чернильные души и тощими бескровными мясами представили невежи этот ледяной угол – дом Джуджи и Маджуджи…

Путь по Ледяному океану с десятого века был прочно забыт, кочи и лодьи мезенцев добегали лишь до устья Оби, где в Тазовской губе стояло охотничье мезенское становье на речке Мангазее. А оттуда промышленники двигались на восток сухопутьем, таинственными охотничьими тропами и волоками через сотни речек, висок и курий, пока-то помор Пантелей Пянда с речки Пянды и мезенский промышленник Волк «выстроили» к 1633 году дорогу через Янский хребет, Камень, рассекающий сибирскую равнину на тысячу верст, – через гольцы, горные перевалы, через волока на великую Лену, куда из «новых» русских никто не хаживал… На этот путик Пянде с командою «гулящих» из мезенской волости понадобилось три года…

Если Посник Иванов с братьями Коткиными (мезенцы) ставили Нижнеколымский Острог в 1640 году, а через пять лет Федот Попов (Холмогорец) с целовальником Семейкой Дежневым уже пошли военным походом на Анадырь– реку для сыска новых землиц, значит, на Индигирке и Колыме стояло (пусть и временное) доброе перетишье, юкагиры и ламутки, якуты и чукчи смирились с ясаком, пережидая удобных времен, а казачьи войска окончательно закрепились за «чесноком» на Колыме. Шаг за шагом, через страсти и неимоверные страдания русские скифы с Зимнего Берега Ледяного океана сто лет двигались на восток, преодолевая лихолетье XVI–XVII веков, когда от стужи и голода умерли на северах десятки тысяч поморян, кто не сошел в Сибири… там мезенские поселенцы вместо годового жалованья в пять рублей получили для распашки даровую жирную землицу, и те зимовья и заимки, срубленные в таёжной глухомани, спрятавшись от царских властей, разрослись в деревни, стоят и поныне. Из Мезени съехали в Сибири Распутины, Кокоулины, Пуляевы, Мезенцевы, Кунецовы, Масловы и ещё сотни поморских фамилий и прозвищ-приговорищ.

А в это же время в Мезенской волости у Ледяного океана от Ямала до Двины злобствовали лютые стужи, постоянные недороды и бесхлебье сгоняли людей с родных пепелищ, возвращаться домой ничто не позывало, да и никто не ждал многих. Север обнищился и окончательно запустошился. И зимовьюшек в один-два двора