В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

взмах сабелюкой над несчастной головою, ради рублевого прибытка, помор и не сделает, какой бы отчаюгой ни был. Конечно, всякое случалось в Поморье, но если и выпадало событие из ряда вон, то оно попадало в деревенскую летопись как дурное предание. Ведь не случайно же однажды пошли в огонь за Христову веру именно православные старообрядцы Поморского согласия, и пыл своего сердца, тоскующего по вечной жизни и пропавшему земному раю, «филлиповцы» разнесли далеко по Сибирям, куда ходили их предки за «новыми землицами».

Если черноморский казак – воплощенный образ «левого плотского типа», то казак из поморов, воевавших Сибири, это воин «правого» склада. Он не отбирал чужую жизнь ради добычи, дувана, гобины, для скорого прибытка батюшке-царю, выгребая добро из чума самодина без остатка, но жалость не покидала его сердца, но совесть не оставляла душу, постоянно остерегала от дурнины, «хватала за полу походного кафтана» и удерживала сердце в чести. Но вообще-то философы, столичные грамотеи, представляли казачество как единое тело, особенный русский образ, не замечая резких отличительных черт. Да, северные «гулящие» удалые тоже бывали бесшабно дерзки и буйны, но их даже безудержный плотский порыв был иного свойства, ибо Христос даже в такие минуты пребывал где-то возле. Но во многом эта вольница была очень близка по буйности норава характеру кочевой жизни. Мезенский помор (из Мезенской волости) – это скиталец-кочевник, искатель приключений, но не изменяющий своим небесным Учителям, не меняющий образ своего Духа и нравственных смыслов, даже переплывая огненную реку в новую жизнь, из правоверия в православие, и, «крещаясь огнем», не почерпнул бортом лодки ни капли смрада из сатанинской купели. Потому и стал старообрядцем, хранителем истинной Веры.

Помору из четырех стихий ближе всего огонь и всего дальше земля, потому что огонь-царь, он Бог, создатель и покровитель всего живого, огнем исполнено и наполнено всё сущее на свете, невидимо живя, и, восставая как бы из небытия, Огонь, как и Господь Бог. «Разруби дерево – и там Бог», – говорит святое Евангелие. Но, заменив Землю на Ледяной океан, казак-помор хранил в крови Землю как родную мать и возвращался с зимовки на Матеру, на дорогую его сердцу землю, откуда вылупился на белый свет.

* * *

На Индигирке (на конце света) каким-то чудом сохранилось зимовье Русское Устье (Русское Жило, – так называли это селение ещё в начале XX века). Говорит народ на старорусском языке, который на Руси уже изрядно подзабыли, но в моей юности на Мезени этот говор был ещё на слуху. Русские мужики порою брали в жены на Колыме в Походске и на Анадыри девок-юкагирок, и дети у них рождались скуластые, круглолицые, с малиновыми толстыми щеками и слегка раскосые. У нас на северах старики истово огню, наверное, не поклонялись (я не видал), не молились на костер, не знаю, чего выпрашивали у пламени, глядя в устье на прыгучие языки огня в русской печи, мезенские старухи-шепчушки; но я с малых лет, «карзая» топоришком корявые, сырые дровишки в заснеженной калтусине, наверное, тоже пришептывал им, чтобы сжалились надо мною, поскорее взялись жаром, ибо ивняк и ольшаник, притащенный на санках-чунках в сиротский безотний угол, был нашим спасением; но, оказывается, в Русском Устье женщины молились «Сар-огню»; когда на воле долго прижимали морозы за минус сорок, тогда бабы собирали обрывки шерсти (мохнашки), тряпошное лоскутье, всякий домашний мусор с пола (сметьё), кидали в огонь и упрашивали: «Батюшка Сар (царь) – огонь, дай морок (облака), дай тепло моему дитятке». В Мезени жонки тоже «кудесили» над огнём, окуривали сети и невода, читали «запуки» и колдовали, ворожили у невидимых святых помощи рыбачку, чтобы Никола Поморский помирволил староверу и выправил путь в море безо всякой кривизны, заплутаев и коварных заплеток от девок-навадниц и иродовых сестер…

Батюшка «Сар-огонь» почитался на Русском Устье не меньше Ледяного океана. Запрещалось трогать огонь острым железом, чтобы не причинять ему боли. Рыбаки бросали в огонь остатки еды, плескали чай, чтобы промысел завершился удачно. Говорили заклинания: «Матушка Сендуха, Матушка Индигирка, помоги и помилуй!» И совершив обряд, добавляли, глядя на восток, откуда вставало из хмари пылающее солнце: «Только бы дал Господь какую едишку, а то чего ещё нам нать…» В это время у русского рыбака спутывались образы Исуса Христа и Матушки Стихеи, сливались в единое лицо неведомого великого мирового Бога.

Глядя в костер, брызжущее искрами горячее пламя, просили: «Батюшка Сар-огонь, погоду укрути!.. Батюшка Сар-огонь, гуси дай!»

Огонь своими возможностями сливался с Николой Поморским, которого в понизовьях почти забыли: уже не было в хиже ни божницы, ни образа Николы, святого помощника промысловика-помора. В райских небесах правила Матушка Стихея, а на земле его замещали «Сар-огонь» и Матушка Сендуха).

«Сендушник, сендушный хозяин» – это в Колымском понизовье управитель «зазеркалья», мира невидимого со всеми его лешими, что управляют насельщиками «потьмы и мрака», который царюет на болотах и близ моря, мешает, вредит «стихее, если сендушного хозяина не уважить», ибо море, реки и песцовые угодья и тайга – это дом зверовщика, его владения, дарованные Господом (Стихеей), со всеми путиками, лазами-перелазами, таёжными дебрями, волоками с переволочками, место добычи, дающее хлеб насущный, а значит, жизнь семье и роду.

У мезенских охотников слово «сендуха» тоже живет; ночевать на сендухе – это коротать до утра под елью, может, и на дожде, наладив из сухостоины нодью на всю ночь (костер до утра), сунув под бок угол сукманины, а под голову кулак, если прижала ночь вдруг, неожиданно, когда охотник в запарке гнал соболя, иль куницу, или лося, а темень внезапно застала, ночлег рядить поздно, вот и приходится мужику-охотнику «занориваться», где принудили обстоятельства. Да и собаку жалко терять, без неё нет охотнику справного житья… В лесу для промышленника нет ничего дороже лайки-верхочуйки, что если возьмет след, то не отступится…

* * *

Жил и такой обычай, неведомо откуда взявшийся у русских на Индигирке. Если человек родился в тихую, ясную погоду, то в свой день рождения раздевался догола, бегал по тундре (сендухе), где на сотни верст ни одной живой души, и кричал: «Будь ясно! Будь тихо! Будь такой день, в какой я родился!» Это кричал русский человек, давно не бывавший на своей родине. Юкагир, эвенк, чукча и самоед такими словами не выражали своих восторженных чувств. Подобное настроение прилюдно проявлял лишь шаман, который был слугою языческого бога Нумы, а все члены племени свои настроения доверяли шаману, – духовнику, прорицателю и спутнику в кочевьях. Русский же считал себя братом Господа, сыном Бога, он ежедень, вставая утром и