В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

вне законов, выпав из-под власти. Начальником уже триста лет был «устьинский» староста, голова, батюшка, духовный распорядитель и главный ответчик перед Спасителем. Это и был, наверное, истинный русский рай, который искали крестьяне триста лет. А он спрятался в устье Индигирки.

Наверное, питерские слухи о Грозном доставил на Индигирку анархист Зензинов, сосланный на Лену в начале двадцатого века. А позднее, уже в советское время, повторил эту побасенку в своей книге Сергей Чикачев: «Русские на Индигирке», предок которого пришел из «Златокипящей Мангазеи» (об этом знаменитом городке-остроге я писал в первой книге).

Они не могли знать, что новгородские ушкуйники плавали на малых кочах, соймах и карбасах лишь по рекам, перетаскиваясь по волокам. И архиепископ новгородский Василий дважды посылал соймы с командами в Ледяной океан в конце тринадцатого века, и оба неудачных плавания вокруг «Кандинеса» мало принесли знаний о северных морях и старожильцах Арктиды. Новгородцы не кочевали в Зауралье через Камень, не страдали по тундрам, не ловили кулемками песца и соболя, но таскались по суземкам пеши таежными путиками или спускались по рекам за дуваном в жаркие края, грабя купеческие караваны: так и прибрали к рукам (опередив Москву) Пермь, Печору, Кольский берег, Онегу и Двину, составив по себе мнение, будто они, дескать, и есть истинные морские походники и божьи дети, поднявшиеся против московского душегуба. Но московский Великий князь Иван Калита уже перенял Запечерье и Приуралье под себя.

Зимний Берег худо привечал Новгородскую республику, с её торговыми замашками, за алчность к серебру, давно зная, как купеческое сословие рвется под польского короля, мечтая порвать все связи с русским Христом. В Новгороде жили ремесленники и купцы-процентщики, а на Зимнем Берегу зверобои и торговцы-промышленники, занимавшиеся не только скупкой промысла у рыбаков, но и сами промышлявшие по суземкам в сибирской тайге и на океанских островах, переживая стужу и нужу, наживая своё имение не с процентов, но охотою за пушным зверем, отыскивая в походах «новых землиц», и тем самым соперничая с царскими казачьими командами или включаясь в них. Таким торговым промышленником и был Федот Попов из Холмогор, собравший на деньги купца Гусельникова и на свои средства военную экспедицию на Восток, открывший вместе с целовальником Дежневым легендарный пролив Аниан и мыс Табин в 1648 году и погибший на Сахалине.

Видимо, о новгородских предках повлияла на жителей расхожая молва, привезенная в Русское Устье кем-то из бесцельно странствующих, наверное, в конце девятнадцатого века, когда особенно усердно порочили имя первого русского царя, и совершенно утвердилось в дворянском собрании масонское мнение, порочащее Ивана Васильевича как мерзкого кровопийцу и отвратительного тирана, исполненного самых гнусных пороков. Один из злобных наветов, в создании которых участвовал и питерский историк масон Карамзин, доставили в забытый всеми сибирский угол. Якобы во времена Грозного из Новгорода вышли несколько кочей поморов, спасаясь от опричников. Они устремились на восток, туда, куда летят птицы. После долгих лет скитаний они вышли к устью Индигирки, места им понравились. Первым делом срубили из плавника церковь, баню и кабак и стали жить.

Наверное, нечто подобное рассказывал и анархист Зензинов, отбывавший ссылку в Якутии… И никто из «толковников мудрейших» даже не задумался, что опричнина была за сто лет до основания Якутска, а в Средние века нового оледенения Арктиды никто даже из мезенцев и печерцев восточнее Оби не плавал, но разведывали землицы для охоты сухопутьем, сквозь дикие леса, кочуя по диким звериным путикам. И ни один, пожалуй, коч и лодья не смогли бы тогда обогнуть океаном «Страну мрака», Таймыр.

Летом 1646 года на поиски «соболиной реки» вышла из Нижнеколымского острожка на восток партия промышленников под началом известного кормщика Исая Игнатьевича Мезенца. Мезенец открыл Чаунскую губу, населенную «чухчами», торговал с ними «немым» образом. В эти же годы проходил Индигирку на Лену и Яну молодой казак Семейко Дежнев. Военные казачьи команды были малочисленные, в 20–30 мушкетов, и каждый служилый был на дорогом счету, ибо прошел уже огонь и воды, был натурою храбрый, волевой, порою и бесшабашной, в пути довольствовался малым, что Господь послал, ибо робкие и унывные приносили лишь тоску и погибель. А «гулящими», что зачастую прибивались к войску на год-полтора службы, командовать было сложно да и бесполезно. Потому они и звались «гулящими», ибо скитались по Сибирям без руля и ветрил в голове, жили своей охотою. Но кто-то из них верстался в царские слуги и становился с годами атаманом, известным на весь Восток; вот они-то, мезенцы, не помышляя о будущем, живя тяжкими трудами, и вошли в русскую историю: Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Рогачевы, Стадухины, Дежнев, Анкудинов, Курбат Иванов и др., зачастую отбивались от казачьей команды на Анадыри, Колыме, Индигирке, Яне, Лене, ставили заимку и начинали новую жизнь. И когда служилые казаки ясачили юкагиров и чукчей и уходили дальше морем или через горы, «гулящие», рискуя головою, оставались на новом месте и со временем приживались, наводили мосты мира и доброго соседства с иноземными племенами, но всегда готовые оборониться «огненным боем». Потому и усадьбы старожильцев, окруженные глухой тайгою, как бы взяты ею под защиту, глубоко спрятаны за высокой городьбою и называются заимками… Прежние распахнутые для всех божьих людей «зимовья», становья, кушные охотничьи изобки и таёжные станы превратились в острожки на одну семью, в которых хозяева долгое время жили скрыто, как бы в обороне от грозного мира, придерживаясь деревенского старого церковного уклада, ибо много шлялось в той стороне разбойного, лешего, беглого, каторжного и «иноземного» народу, любившего входить в чужую избу не спросясь.

Только по Анадыри, Колыме, Индигирке, Яне, Лене, Анабаре, Хатанге выросли сотни зимовьюшек, спрятался русский народ, верный заветам предков, от злобных царских и церковных властей. В устье Собачьей реки вырос целый куст заимок под названием Русское Жило. А кто первые застройщики хуторов – «досюльные», тех старожильцев имена за триста лет забылись окончательно: откуда взялись первые люди, из «гулящих» они, или царские служилые, уже выскочило из общей памяти, но тех людей, по ком память ещё тлела в народе, а их имена были на слуху, звали «досюльными», корневыми: Струковы, Воронцовы, Чикачевы, Шелоховские, Голызинские, Киселевы, Котовщиковы, Щелкановы.

Кто поселился в Устье позднее, тех звали «разночинцами»; они были выходцы из казаков, что по здоровью иль по старости оказались за штатом, выбыли из царского войска, уже не могли тянуть военную лямку, им приходилось поскорее заводить семью и выправлять новую жизнь. Первые поселенцы в Устье – Чикачевы. Их предок в двадцатых годах семнадцатом века прибыл из Мангазеи с