В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

на устах и плотно сомкнулась с человеческим бытием, с обрядней скотиной в хлеву, русской печью, под которой живет доможирко с доможирихой, и полатями, где хозяин-старичонко рассказывал внукам житейские истории, сливающиеся со сказкой; были страсти и страдания, жуткие концы света, в которых всё перечеркивалось, вроде бы взаправду и навсегда: но вот проходило время, и всё возвращалось в игру, забаву, былину и предание, и вот сейчас, когда я вспоминаю о груманланах, своих предках, о Поморье, о Ледяном Скифском Океане, то все мои раздумья и горячие чувства вдруг невольно превращаются в сказку…

Но Грозный считал себя русским скифом и полагал искренне, что скифские земли по праву наследства принадлежат русскому народу. Он направил военные отряды на Восток, чтобы описать рубежи империи, и удивительно, но пределы России, узаконенные Иваном Васильевичем, совпали с границами будущего Советского Союза. «Это древняя земля русских скифов, завещанная нам предками и Господом Богом, – настаивал царь, – и другой земли нам не надо». Потому и облагали ясаком (податью) пришлые племена, как «иноземцев», явившихся в чужую землю, под русскую власть. Племена никто не воевал, они добровольно поклонились царю, встали под русское знамя, и потому, уважая чужие народы, коли они согласно приняли белую Сибирь, Грозный повелел никого из «иноземцев» не устрашать понапрасну, не теснить налогами под страхом сурового наказания.

Хотя, по легенде, у Ивана Васильевича якобы была завещательная грамота от великого полководца Александра Македонского, где говорилось, что земли от Средиземного моря до Ледяного Океана и от моря Варяжского (Сварожского) до Тихого океана во всю глубь принадлежат России на вечные времена… И когда Грозный воевал с ливонцами (немцами) за Балтику, он был уверен, что возвращает родовое Варяжское море, которое ещё в допотопные времена было частью великой Руси, и потому Грозный не бахвалился и не кичился величием, когда с гордостью внушал послам, де «нам чужой земли не надо, у нас своей хватает».

Но, увы, за землю и волю вершится бесконечное стяжание всех народов мира, и оно будет продолжаться до скончания веков… Ведь до сих пор живут сомнения о планете Земля: одни разумеют ее круглой, другие фасолиной, хотя, казалось бы, люди уже давно летают в космос, откуда, уверяют нас, наивных, – всё видать. Но однажды проросло в умах смущение, что Земля не может быть круглой, и это чувство невозможно обороть.

* * *

Ведь есть на свете необъяснимые вещи, как возникновение Земли и происхождение человека, и никакой глубокий ум и поныне не может внятно рассудить. Да и за бесконечной борьбой за кусок хлеба насущного подобные мысли редко кому встревожат голову, ибо невнятные терзания сбивают с панталыку душевное спокойствие, нарушают устойчивость, вызывают разноголосицу чувств, таких далеких своей внешней бесполезностью в бесконечном мире простых человеческих дел.

Но прежде каждый крестьянин знал, что земля Божья – его творение, никому не принадлежит и отдана копорюжнику лишь на временное пользование, её нельзя ни продать, ни купить, это понимание превратилось в народную заповедь, в букву Господнего закона, выправляющего всеобщую мирную жизнь, которую грех нарушить. Мир был сотворен всесильным Богом по его разумению, то ничьи лукавые мысли не могли развеять благодатную мысль о первенстве Верховного, который и создал всё живое и, сидя на престоле, правит и судит по справедливости. Чего думать о том, что неколебимо на веки вечные, а на мужика ежедень с раннего утра наваливается воз забот, которые надо непременно исполнить на свету; вот и крутись, сердешный… Потому чувства о земле не оставляют крестьянина до последнего часа. «А какая она там, круглая, плоская? От своего польца до ближнего чернолесья, кабыть, плоская, а там кто его знает? Досужие люди хаживали до края, куда скатывается солнце, и сказывали, что мать сыра земля покоится на хребтинах мамонтов, а те стоят на китах, а великаньи мясные туши плавают в Ледяном Скифском Океане, по которому вечно, не утихая, кочуют волны и скитаются торосы в сотни саженей высотою, с жутким грохотом и скрипом притираясь алмазными боками… У каждого народа живет свое предание, с которым живёт племя, во всем на него полагаясь. На Индигирке есть своё предание о возникновении Земли, на него и опираются юкагиры, советуясь с шаманом, который общается с богом Нумой и тадебциями, его идолами. Помнится, мне послал якутский ученый Габышев легенду о происхождении Земли, которую со дна океана принес Господу чирок, а Бог тот клоч размутовил во все стороны океана. И так появилась Земля. А тут мне неожиданно попала на глаза очень похожая побасенка из Русского Устья, что на Индигирке, легендарного самого северного зимовья, поставленного русскими «бродягами» (вездеходцами) в незапамятные времена. В своей работе (как и в жизни) я долго плыл с груманланами к этому становью Русское Устье (Русское Жило) и наконец-то все препятствия одолел и сейчас стою на околице села, едва находя в рыжей глинистой тундре-сендухе редкие невзрачные изобки, мокнущие под сиротским дождем-обложником в канун долгой арктической ночи. Скоро сменит ветер-заморозник с океана, потом всё лукоморье закопается в снега по самые крыши, и весь божий мир накроется белым саваном. У этих русских скитальцев, осевших на житьё в соседях у Джуджи и Маджуджи, заросших шерстью злобных великанов, охраняющих арктические границы от злых подземных чудовищ, эта болотная кочковатая равнина, утекающая в Скифский океан, – их родная распрекрасная сторона, и с этим, братцы, не поспоришь. И сразу на ум придет мезенское присловье: своя земля и в горсти мила.

«Первое время нихто не был, ни людей, никого, бул только дух на небесах и от этого духа основался человек, и он там жил на небесах. Он думает, этот человек: должна ведь быть земля. Он посмотрел вниз, а там море и увидел, что-то чернеет в одном месте. Вот он приблизился к этому месту и увидел, что гагара на море плавает. Стал он с ней баять (он тоже этот гагара, как святой)».

«А ты знаешь, где земля лежит?»

«Я думаю, внутри есть, очень далеко», – отвечает гагара.

«Как ли не могем достать земли? – человек спрашивает.

Старик Шахов (старожилец Русского Устья) обмакнул юколу в соль, глотнул чаю, прикурил потухший «Беломор» и просто посмотрел на меня.

«Понимаешь хоть, о чем я говорю?»

«Со слуха как-то не очень. Может, на русский перейдете?»

Старик рассмеялся.

«А я и говорю на русском. Если я баять начну по досельному, вообще иностранцем стану».

Потихоньку Иннокентий Иванович все-таки подстроился под мою речь и заговорил почти без акцента:

«Гагара нырнул и долго его не было, наконец выплыл пустой. «Есть, – говорит,