В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Голова Колымский Василий Пушкин беззастенчиво грабил якутских казаков, не выдавал жалованья и за то челобитье Василий Пушкин служилого человека Васку Бугра бил батоги до полусмерти и батоги у него были в длину в полтора аршина, а в толщину ручной палец. При этом голова грозил: Я не Петр Головин, всех исподтиха выведу, а на кого руку положу, ему от меня свету не видать и из тюрьмы не бывать.

В 1645 году Василий Ермолаевич Бугор был переведен в Якутск. Здесь он много терпел из-за своего независимого характера от воеводы Петра Головина, позднее от Василия Пушкина. Бугор жаловался в челобитье на якутские власти: «Терпел напрасно кнут и огонь, и всякий позор». Не стерпев унижений, в 1647 году покинул службу в Якутске и ночью бежал, отняв у портового работника Василия Щукина морской коч, пограбя у промышленных людей хлебные запасы и лодки. С Бугром пошли в побег 23 казака и многие промышленные люди. В 1650 году Бугор соединился на Лене с пятидесятником Иваном Реткиным и на двух кочах вышли в море. Перебрались на Колыму, где присоединились к отряду Михаила Стадухина. Казачья вольница замутилась, хотя у неё не было намерений уйти в разбой. Но наслушавшись о богатых землях Анадыря, где уже хозяйничал Семейко Дежнев. Судя по якутским архивам, где осели дела о казачей смуте, Бугор в устье Колымы оставил кочи и с отрядом вольницы ушел на Анадырь и стал на коргах близ устья богатой зверем и рыбой реки собирать моржовый зуб. Последнее сведение о Бугре: дескать, в 1655 году в Омолоевой губе он столкнулся с торговым человеком Прокофием Аменевым и запродал тому 40 пудов «кости рыбья зубу».

…Если Пянда с речки Пянды (притока Северной Двины) открыл путь с Енисея на Лену, а Василий Бугор ставил Якутский острожек, то мезенские груманлане Стадухин, Анкудинов, Дежнев, братья Коткины, братья Ружниковы и другие промышленники поклоняли под Русское царство Великий Сибирский Восток. Десятки мореходцев два столетия искали во льдах Скифского океана на утлых кочах, лодьях, шняках, карбасах и раньшинах надежные пути, доставляя в сибирские реки хлеб и промышленные товары, отмечая на поморских памятках (лоциях) все коварные особенности и тайные злоумышления арктических морей: ветры, течения, льды, корги и корожки, мели и перемелья, банки, заливы, мысы, носы, становища, виски, шары, сулои, характер и поведение приливной воды во всякое погодье и в любое время года – и в этом тоже великая заслуга мезенцев в открытии и освоении таинственного арктического мира, когда-то знакомого старожильцу, но со временем полузабытого…

* * *

Когда сын боярский Василий Власьев (мезенец) потребовал выдачи Ерофея Киселева и Ивана Пуляева, а Павел Кокоулин и Артемий Филатов связали Киселева, то беглые, как указывает пермяк Мотора, вместе с Михаилом Стадухиным помогли Киселеву убежать и укрыли его в своём зимовье. Дежнев уговаривал земляка, что он, Стадухин, «делает негораздо, побивает иноземцев без разбору, но Михайло (бывый старший товарищ) его не слышал и не видел».

Из девяноста человек экспедиции Дежнева – Попова осталось в живых 12 казаков, а остальные сгинули не вем где и в каких обстоятельствах, – иль взял океан, иль замерзли в тайге, иль заселились в бесчисленных губах и загубьях хрустальных речушек, сбегающих в океан со скалистых сибирских круч.

Много было на Востоке укрывищ, где можно бы затаиться и начать новую жизнь, была бы охота вернуться к мирному труду… Но кочевья, скитанья и странствия завлекают, меняют человечье нутро и убивают всяческое желание заводить семью, любить жену и заводить детишек; все эти труды, как бы из-под палки, напоминают царское крепостное право и труд раба-невольника. Человек невольно угорает от воли, порою даже глубоко православный даёт послабки и потачки своей далеко спрятанной в душе дурнине, пока-то, нахлебавшись лиха, вернется в прежний ум. И бездельные парни, что без царя в голове, кто на разбойном коче с награбленным добром уплыл океаном на запад, были именно из той породы «гулящих», кто рожден вольничать и жить разбоем из своей охоты. И редко кто из этой породы шатунов когда-то захочет вернуться к тяжкому крестьянскому труду на своей пашенке. Хотя каждый из них ещё с детства помнил материно наставление: «Своя земля и в горсти мила…»

А служилые казаки, кто вместе с Михайлой Стадухиным рванулись через гольцы на реку Анадырь, где Семейко Дежнев, претерпевая лютые невзгоды, выставил за зиму острожек, – они были твердого ума и хваткой натуры из той людской породы, какую никакими невзгодами не причесать под чужой гребень, ибо они страдатели и старатели успеха, и в поисках его готовы, подобно каликам перехожим, преодолеть тысячи скорбных верст, только бы впереди, за горизонтом поджидал, благославляя к успеху, сам Исус Христос. И тот же Василий Бугор, казачий десятник, не переступил крайнюю черту, когда уже не будет возврата к домашнему порогу и не отправился к Байкалу за атаманом Стадухиным, а остался своевольничать и бузить в остроге у Дежнева.

Я не раз перечислял те немыслимые для нас невзгоды, что терпели наши предки, и никакие терния не могли остановить их пути: только смерть обрывала жизнь, что часто и случалось с отважными покорителями Арктики.

В те века по-иному складывалась народная доля, и нам издалека кажется странной та охота казенного служивого к написанию жалоб, челобитий, отписок и вестей, когда из-за хлебного и соляного жалованья казаки годами кланялись в столицу в царские приказы, чтобы выдали на руки голодной семье пуд мучицы, да пуд крупы на кашу, да пуд соли, чтобы было чем засолить рыбы и мяса, чтобы не испрокисло оно, не испротухло. А денежного довольствия иные казаки не получали лет по десяти и более. Казаки, преодолевая нужу и стужу, тысячи верст неимоверного пути в сорокаградусные морозы да с ветром-заморозником добывали прокорму сами себе в тайге и на реке, хотя доставали ясаком основную казну в царский сундук.

Но приходилось терпеть, ибо на Русь, особенно на Поморье, навалилось лютое лихолетье: недороды, замоки, зябели, хлеб изгнивал на корню, даже скошенная зеленой рожь не вызревала, развешанная на пряслах, скотина дохла от бескормицы. Мор напал на православную землю… Русь на триста лет погрузилась в лютый мрак и стынь. В четырнадцатом веке вернулось в Арктику оледенение, середка лета плавали по Скифскому океану торосы, а по лукоморью выставились стамухи и несяки, в лесах пропала лешева еда – ягоды и гриб, зверь скатился в среднюю полосу, ближе к Алтаю, птица перестала вить гнезда, налетел жук-прожора, доедая на полях последние былки, в деревенских заколоченных избах