В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Из нашей истории как-то выпало это зловещее время, сатанинские последние сроки, когда дьявол возжелал окончательно выморить русских скифов, насылая на северную сторону стужу, бесхлебицу, войны, пожары и орды нечестивых, спешащих на Московию с юга и запада, чтобы поклонить под меч русских непокорников. Как говорили православные: «Наступило перемененье света». И это снова случилось в былой райской земле.

Так куда и к чему было возвращаться? Только чтобы отпеть родных и самому себе сколачивать гробишко? Вот и пластались казаки, из последних сил вымаливая житенную горбуху из воеводской горсти, просили, чтобы не дрогнула рука Господа, но сжалилась, хоть и в последний раз…

Да, гулящие молодые мезенцы были парни сложного разбору, люди нешутейные, каждый сам себе голова и жил по своему сердцу, хотя твердо держались староверческого толка и неукоснительно блюли правило. Когда были «постяные» дни, но голод понуждал принимать ту еду, какая приключалась на тот день, но принимали её как мерзкую скверну и после отмаливали этот грех. Во мне растет убеждение, что первые казачьи команды, воевавшие великие сибирские реки, были набраны в основном из Мезенской волости, ибо тут жили груманланы, хорошо знавшие суровый норов Ледяного океана.

Дежнев избежал Ленской сумятни, ибо в то время после неудачного похода на Восток в 1647 году, жил с женою в Нижнеколымском остроге, поставленном мезенским промышленником и целовальником всей Колымы Кириллом Коткиным (позднее членом «Гостиной Сотни»). Стадухин к тому времени стал казачьим атаманом и никто ему «был не указ». Он пропадал в поисках новых землиц в окрестностях Колымы и Индигирки, брал в плен аманатов, собирал царю ясак, но внезапно появлялся в Ленске, наводил с Бугром шуму и вновь исчезал, успевая в смертных путях прибрать к рукам всё, что плохо лежит, не гнушался и разбоем, и даже воеводы не могли призвать самовластника к порядку. Жалоб в адрес Стадухина, наверное, было преизлиха, но пропадали в залежах Ленского архива, да там, наверное, истлели в труху… Но великие труды отчаянного мезенца прочно вписались в русскую историю… Это Стадухин летом 1643 года открыл реку Колыму, вышел в океан и дошел на коче до Лены, так был открыт великий ход от восточного угла до Таймыра. Стадухин своими нечеловеческими трудами и неимоверными страстями, ежедень рискуя жизнью, испробитый стрелами и пулями, истерзанный чукотскими и якутскими ножами, поклонил под Москву земли, равные половине Западной Европы, и внёс в царскую казну пушнины и «рыбьего зуба» на сотни тысяч рублей…

Стадухин тоже умело отстранился от Ленской заварушки, и, мечтая возглавить большой Поход на Восток, который перехватил у него Семейко Дежнев, атаман не погнался следом на коче, как Анкудинов, но переждал год в Ленске и в 1649 году ушел сухопутьем на Анадырь-реку, перевалив через гольцы, но в острожек Дежнева запопутьем не привернул (так незалюбил земляка, возревновав к его успехам), но миновал зимовьё стороною, и сманив у Дежнева шесть лучших бойцов, насулив им золотые горы, укрепил свой казачий отряд и на несколько лет затерялся, кочуя в верховьях Индигирки.

А куда пропали, в какую сторону подались океаном тридцать повольников-находальников, что не последовали с Михайлой Стадухиным через перевал на Анадырь к Дежневу, куда делся от устья Лены захваченный у торговцев большой морской коч со всем добром, о том вестей как бы не осталось, – вот сгинули гулящие, что не числились по войску казачьему, то и слава Богу, властям меньше хлопот, не надо тратить сил на поиски бродяг, заводить расспросы и суды, затеивать расправы, терять напрасно время: пропали с возу – кобыле легче.

А мне думается, что им, отчаюгам, пустившимся в Сибири на разбой, ничего доброго в будущем не обещалось; только угоди воеводской съезжей избе на дознание, то доживать бы им на каторге до конца дней своих. С клеймом на лбу: «Вор». Вот и кинулись соблазненные Васькой Бугром, сломя голову, обратно на Русь, а там сыщется место, где притулиться и начать новую жизнь. И если удачно снялись с Фаддеевых островов на Матёру и двинулись вдоль плато Путорана на Енисей, то выбравшись тропою мезенца Волка в людные места, как раз поспели на казацкую сумятню Степана Разина… А неизвестный купчина с женою и кормщик с Пур-наволока скончались в зимовейке, не дожив и до мартовского солнца…

Русь тогда ещё оставалась вольной землею, тем крестьянским уделом, которым до первого царя Ивана Грозного управлял сам Господь, а Иван Васильевич считал себя холопом Христа… Это уже с Петра Первого Русь превратилась в огромную каторгу, и мужик-кормилец стал крепостным, дешевле охотничьего пса… Огромная земля полнилась вестями всякого толка, но мало что попадало в «летописчики»: что занесли дьячки в берестяные грамоты по сибирским уделам, то истлело, – в московских архивах бумаги усердно выскребались приказной и боярской рукою, чтобы упаси господи не просочилось поклёпа иль дурного толкования о земной жизни великого князя и его времени: монастырские печальники по большей части ухватывали лишь слухи со стороны, побрехоньки и побасёнки дорожных скитальцев, а сама мирская жизнь по-за окна не доходила до кельи, или казалась монаху пустяшной, не стоящей записи..

Да и всех человеческих лишений не занесешь в летопись, тех страданий никакие листы не стерпят. Да и что за жизнь, братцы мои, без скорбей? Бог терпел и нам велел – никогда не забывал этого присловья русский крестьянин; с утра сползая с жесткого ложа, осенял себя крестом, и после захода солнца, укладываясь на лавку почивать, измаянный повседневными трудами поминал Господа. Но если вся жизнь человечества – это бесконечные страсти, то и в летописях главного-то о русском народе и нет. Но в Сибири семнадцатого века все беды и лишения перевешивала воля, она и украшала жизнь, делала её приманчивой, как бы спосыланной самим русским Христом.

Сибирские земли неспешно обживались, жизнь кипела не остывая, каша, однажды заваренная мезенскими груманланами, оказалась сытной, и к этому огромному котлу с новой вытью, считай, привалилась вся Московская Русь. А мезенские кормщики уже четвертый десяток лет продолжали бороздить кочами Ледяной Океан от Колымы до Лены, от Лены до Анабары – и тем же путём обратно, те самые опытные мореходцы и их сыновья (о которых я не раз вспоминал), что в конце шестнадцатого века плавали на Грумант и Матку, зарубали Мангазейский острожек, прокладывали новые пути на Восток…

Но ничто, казалось бы, не менялось в их житейском порядке, и также челобитьями, прошениями, слезницами «ставился новый казачий быт». Семен Иванович