В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

16 августа 1639 года «шоромбойские и янгенские пешие и оленные мужики» атаковали стан Посника Губаря (бой шел на суше и на воде) с переменным успехом весь день, и юкагиры отбили захваченного в аманаты князьца Пелеву, но казаки Посника Иванова взяли в плен «лутчего шоромбойского мужика» шамана Уледу, и юкагиры отступили от стана. В начале сентября 1639 года Посник Иванов основал Подшиверское зимовье и до 1667 года оно называлось в приказных отписках как Индигирское Верхнее зимовье для сбора ясака с янгинцев и шоромба. Зимовье было зарублено в двух днях пути выше устья Юнгонды, где находилось брошенное Ребровым Уляндинское зимовье, захваченное князьцом Улендой.

13 сентября Посник, наскоро построив струг, двинулся из Подшиверского зимовья на юг, вверх по Индигирке на южных янгинцев, которых возглавлял вождь Чича, его брата захватили с бою в аманаты. Ясачная книга Посника указываает, что его казачья команда с мая 1639 года до возвращения в Якутск внесла в казну 140 соболей. Иван Ребров в челобитье пишет, что поставил по Собачьей реке два острожка – Ундейское зимовье и на Нижней Индигирке: «Допрежь меня холопа твоего на тех тяжелых государевых службах на Яне и Индигирке никто не бывал, твоим, государь, счастием под твою государеву высокую руку привел».

На Колыме и Индигирке в 1649–1700 годах побывали кроме Реброва и Посника Иванова (мезенца) служилые, торговые и промысловые люди: Фёдор Чурка, Иван Беляна, Андрей Горелой, Юрий Селиверстов (мезенец), Василий Катаев, Никифор Малетин, Тарас Стадухин, Семен Сорокоумов, Никифор Малыгин (мезенец), Яков Вятка, Тимофей Булдаков.

Вот что пишет Тимофей Булдаков, попавший в 1650 году в морскую оказию (зажало во льдах): «…на нартах и веревками перетаскивали друг друга и, идучи по льду, корм и одежду дорогой пометали, а лодок не взяли с кочей, потому что, идучи морем, оцинжали, волочь не мочь. А от кочей шли по льду девять дней, и вышед на землю, наделали нартишек и лыжишка и шли в устье Индигирки с великой нуждой и холодны, и голодны, наги и босы».

Ясак тяжело доставался военной команде, и собольи меха, ластящиеся к женским плечам француженки и англичанки, отсвечивали сквозь подпушек невыразимым розовым цветом той крови русского промышленника, что и придавала особый оттенок шелковой глубине черного соболя… Те же юкагиры, что использовали мех для женского тела вместо воды и выкидывали из юрты на морозный искрящийся снег, были воинственны и дерзки от страха потерять волю; и стояли за тайгу не от скупости и жадности, что жалко было отдавать неверным белым соболя, но от того, что с каждым уловленным соболем исчезал из природы дух свободы. (Может, мне и кажется, ибо трудно передать душевные чувства иного племени с другим составом крови: это невыразимо, как невозможно представить переливы чувств красавца иноходца, скачущего под разрывы снарядов.)

Вот что сообщает государю Иван Ребров с Колымы: «…И вот колымский князец Олай отказался давать ясак, а старший военной команды стал настаивать. И вот Олай со своими братьями улусными людьми засели в острожке, а казаки того Олая из острожка выбили и сына его схватили жива… Пришел к нам тот князец Олай и стал говорить: не убейте вы моего сына, а я де стану государевым ясаком промышляти, стану де я государю ясак платити по все годы. И мы на ево Олаевых житьях поставили острожек: Олава сына посадили в комнаты за охраной…»

(Иван Ребров был семь раз ранен. Одна рана стрельная в голову и кость спинная перерублена… Иван Ерастов и Фёдор Чюкичев стали собирать ясак с юкагиров, те ответили «невежливо», произошел бой. Дрались с ними съемным боем с утра до вечера. В боях с юкагирами был много раз ранен Иван Беляев, Михаил Стадухин ранен стрелою в грудь, Федот Попов потерпел от чукчей, Семен Дежнев был ранен тринадцать раз в руку, ногу, плечо, грудь, голову.)

История каждого мореходца не менее интересна и загадочна, чем путешествия Скотта и Магеллана, но более трудна по страстям и страданиям, если учесть, что те путешественники кочевали по теплым морям, а русские мореходцы в стуже и нуже, окруженные льдами, когда неоткуда было ждать спасения и могли вызволить из недоли лишь собственное мужество, сердечность и вера в Христа. Их вера и любовь к Господу были безусловны и ни на мгновение не подвергались сомнению.

Десятки мезенских кочей и лодей плавали от Анадыри до Лены, и если на каждом суденышке было не менее десяти-двадцати мореходцев и «гулящих», промышленников и торговых людей, то можно представить сколько людей хлопотали о будущем Сибири, кочуя в дальнем закоулке вновь обживаемых земель… А это дело всегда требует многих невероятных усилий от каждого «человеченки», волею судьбы угодившего в государственную службу созидания…

Протестанты Запада, внедряясь в новые земли, первым делом старались прикопить капиталу для своего рода, и когда все, кто крутился возле, жили этой же мыслью, то иного мечтания и не могло возникнуть в голове попадающего к берегам Нового Света испанца, британца, португальца… Но в уме русского кочевника сидело одно: «Только бы пережить до утра, а там, как Бог даст». Сами суровые зимние просторы не могли впустить в душу служилого каких-то иных мечтаний: лишь у бывалого казачины-поморца, кто десятки лет уже истратил на дикое прозябание на Колыме, приспособившись к характеру сибирской земли, поняв её характер, вспыхивало вдруг что-то затейливое, далекое от службы, напоминающее грёзы, когда слышал в становье побаски о служилом, с которым недавно кочевал за ясаком, а ему вдруг пофартило.

Всего вероятнее, что Русское Устье появилось на Индигирке не ранее 1640 года, ибо ни Посник Иванов, ни Ребров о русских зимовьях в Якутск не доносили, но пишут якутскому воеводе: дескать, русских жильцов в тех краях не встречали, но отчего-то жители Устья гнут своё, что, по слухам, зимовьё поставили беглые новгородцы, попавшие морским ходом из Архангельска на Индигирку, уходя из Новгорода от лютых козней Ивана Грозного и его сатрапов. Но десять поколений старожильцев, никуда не выезжая из дикого угла в большой мир, даже забывших «тележное колесо», не могли знать о невыносимом иге «того сатрапа и кровопийцы» московского царя и уж совсем худо представляли житийный устав современного русского государства, законы и порядки столичного быта; ибо даже прежний деревенский порядок семнадцатого века с времен Ивана Васильевича окончательно изветрился из строгих правил и привычек Руси. Русское Устье укоренилось в своём придуманном мире, вне столетий и царей,