В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Помню, как в детстве бегал я босиком по колючему морозному снегу, проседая в сугробах по колени, как от восторга пылало моё сердце, и жар от сыпучего февральского снега проливался от подошв к груди, разжигая первобытный восторг. Это чувство походило на незнакомое прежде упоение от невидимой победы, которой вроде бы и не было, но душа моя чувствовала незнакомое волнение, как бы освобождаясь от плоти, как глоток воли, от которой я и захлебывался, и ошалело вопил, пробегая по заметеленной Чупровской улице от Первомайского проспекта, где стоял на углу возле болота наш дом, до центрального, Советского, где были настланы широкие плахи городских пешеходных мостков. Самодины же, как малые дети, не обладали художественным сознанием, виденные картины природы не обрастали метафорами, цветными и сказочными образами… Об этом же писал и художник Борисов, друживший на Матке с самоедами-колонистами в начале двадцатого века. Общаясь, он заметил, что у самоедов детское, наивное представление о мире, у них нет ни сказок, ни песен, ни родовых преданий, ни летописей, ни фольклора, они не знают книг и письма и центр их мироздания – олень: все их познания опираются лишь на те впечатления природы и возможности окружающей среды, которые помогают выжить племени, не отнимают внимания, времени и сил на постороннее. Весь их природный ум и смекалка заострены на выживание. Ямальский и Канинский ненец поют безотчетно и заунывно лишь то, что проплывает, не задерживаясь, мимо глаз, или мечтает его плоть; вот вернется он в чум, жена наварит мяса, и он будет есть, но наступит веселье, если зайдет сосед Явтысый, принесет водки, и они вдвоём, возблагодарив русского бога Ису за милости, хорошенько выпьют. Этой плотской картины самоеду, наверное, хватает, чтобы в добром настроении добраться до чума; ему становится уютно посреди заснеженной родной тундры, по которой длинными колючими языками лениво ползет метель-поносуха, выстраивая снежные заструги, прихватывая полозья нарт. Ненец мурлычет свою бесконечную песню, порою задремывает, олени переходят на шаг, чтобы не потревожить хозяина: олень-хор, вожак упряжки, знает дорогу к чуму, ему указывать не надо.

Исследователь Сибири В.Г. Богораз писал: «Колымчанин (где жители Северного Устья сватали себе в жены юкагирок) с давних времен являлся создателем особого рода напевов, запечатленных особой прелестью, которой вполне соответствует наивная, безыскусственная поэзия».

Основатель рода Фёдор Чикачев пришел в семнадцатом веке с Печоры, из Мезенской волости с отрядом пятидесятника Фёдора Зыряна, оттуда же (с Кулоя, Пинежки, Канина, с Мезени) принесли с собою в груди народную поэзию неведомые ходоки, с годами поседевшие, изнемогшие от ран в походах груманланы-казаки, что по выслуге были списаны из войска, осели в понизовьях Индигирки и Колымы, в десятках заимок, где и сохранялась изустно крестьянская поэзия почти триста лет. К ним прислонились и «гулящие слетыши из мезенского соколиного гнезда» – отчаянные молодые парни, которым надоело кочевать, да и кровь в жилах позывала обзаводиться семьею; а на соседней Колыме сидело много свободных «иноземных» девок, которых не надо брать с бою, как «погромных жонок», но мирно сватать и строить свою семью, залучить совсем юных девиц с упругой, крутой грудью, охотно цеплявшихся за русских голубоглазых походников, хотя по молодости ещё грубоватых, в любви злых, но хватких и рукодельных, в чьих жилах ярилась горячая кровь скифа, а не стылая заморозная вода… Вот и на Колыме тоже полно было казаков-поморов с Помезенья; те же братья Коткины, уроженцы Окладниковой Слободы с Зимнего Берега (моей родины) по Колыме поставили в 1647 году три острожка для сбора ясака, а старший из братовьев Кирилл, собравший экспедицию Дежнева на Восток, числился главным царским целовальником Колымы, отвечавшим за богатые соболиные сборы…

Это в Русском Устье пели о взятии Казани войском Ивана Грозного:

Полетим, кукушечка, в Казань-городочек.

На красе стоит, Казанская реченька мёдом протекла.

Мелки ручеечки сладкой водочкой,

По бережку камушки разноцветные.

Врёшь ты, врешь молодчик, врешь– обманываешь:

Казань-городочек на костях стоит,

Казанская реченька кровью протекла.

Мелки ручеечки горькими слезами,

По бережку камушки – буйны головы…

Сохранился любопытный разговор о взятии Казани русским войском, записанный в Русском Устье: «Дак я, чай, и не вспомяну… Этту-то песню я ишшо в девках слыхивала. Стара песня, шибко стара. Досельная. Уговариват парень девку с им поехать и расхваливат гордок-от свой. Городок де тот на красе стоит, на реченьке, что медом протекла. А девка ему и отвечат: врешь ты, врешь, мальчишечка, еня омманываешь, Казань-городочек на костях стоит, Казанска реченька кровью протекла», – поёт старая тётка из Русского Устья Аграфена Николаевна Щелканова…

Я уже сообщал в первой книге «Груманланы», что Мезенская волость славна была былинщиками – старинщиками, и столичные ученые Пушкинского Дома до сих пор ездят на Архангельский Север и записывают от поморов – исполнителей устного русского творчества жалкие крохи – остатки великого былинного и сказового свода, что ещё можно чудом отыскать в глубинах русского Поморья. (Я записывал песни Летнего Берега в 1973 году.) Свод крестьянского творчества – тысячи страниц былин, глубина неизведанная, но известны великие певцы мирового уровня, хранители творческого наследия, которым мы вроде бы и удивляемся по сей день, но неискренне, ибо фольклорная поэзия «позабыта-позаброшена» и редко кем вспоминается, кроме тех ученых, кто по-настоящему заражен крестьянским словом и певческим голосом. А былая песенная стихия при общем нашем небрежении, увы, быстро мелеет, неизбежно тускнеет под пластами бытового словесного мусора и уже навсегда выпадает из памяти (по себе чувствую). Нет прежнего любования и того восхищения, с каким слушал ещё в начале двадцатого столетия образованный народ убогую старушонку из Пинежской глубинки Марью Дмитриевну Кривополенову, редкого таланта русскую былинщицу. Это, быть может, и есть главное богатство Руси, что тысячу лет хранилось под спудом в драгоценных скрынях простонародья; потускнело, покрылось патиной, уже окончательно погрузилось в забвение, унося с собою образ и характер великого народа.

Ещё наши прадеды, уходя на зимовку на Грумант и Матку на кочах и лодьях, брали с собою на острова «былинщиков», чтобы в долгую зиму не замереть от тоски и цинги, ибо древнее сказание крепило натуру походника-зверобоя, скрашивало и продлевало его героическую жизнь. Староверы-поморы из уст в уста передавали не только века русской истории, но и красоту духовной жизни, при внешне, казалось бы, таком убогом крестьянском быте «ради хлеба насущного», как