В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Историческая песня «из низов» есть чудо из чудес, что случается порою в земной жизни, когда сказитель напоминает русскому племени о его героическом прошлом, о его утраченных «вроде бы» навсегда страницах национального бытия, и вот мезенская песенница с Зимней Золотицы Марфа Крюкова подставляет подпорки для шаткой народной души, выпевая длинные сказания о досюльной жизни: это ли не чудо из чудес, когда изжитая годами бобылка с Зимнего Берега невольно возвращает нам для духовной полноты заповеди угаснувшего «правоверия», с которым и жили миром, общиною, братски, артельно русские скифы в Арктиде под Полярной Звездой. А следом явился сказитель Борис Шергин, и на этом сыне Беломорья и закончился, пожалуй, строй словесных русских воинов за национальный дух…

Лишь мезенцы, что плавали полтора века Ледяным Скифским Океаном между Колымою, Индигиркой, Яной, Леной и Хатангой и могли для долгих промышленных зимовок брать с собою сказителей былин, певцов, знатоков эпоса, которых манили на Восток сказочные слухи о дивном сибирском мире, именно в те годы, когда раскалился от новой стужи Великий Ледяной Океан и закрылся льдами. А на Московский престол взошел антихрист – Пётр Первый. Они (сивобородые певуны), или скончались в острожках, зимовьях и заимках или нашли последние жизненные дни в низовьях Колымы, Индигирки, Анадыри, где их слушали ещё молодые казаки-походники с Печоры и Мезени, перенявшие сказовую манеру пения от мезенских поморов, будущие старожильцы Русского Устья Чикачев, Киселев, Соковнин и Кривогорницын…

* * *

Мне сложно заниматься анализом былинных текстов, чтобы определить схожесть старин Зимнего Берега Мезени и погудок Русского Устья. В 1973 году я побывал в Томске, в государственном университете мне подарили двухтомный словарь старожильческих говоров, и оказалось, что основной словесный ряд Сибири (и это надо особо подчеркнуть) состоит из образной метафорики Мезени, об этом же мне говорили и филологи Томска. Самое удивительное, что о схожести языка русских старожильцев Колымы и Индигирки с Мезенским говором указывает и выпись, которую составил Алексей Чикачев, потомок Федора Чикачева, пришедшего с Печоры в острожек Ивана Реброва в 1647 году, когда об оседлых русских на Колыме дотоле и не упоминалось, но долго тлело, вдруг порою вспыхивая до боевой схватки, жестокое немирие меж юкагирскими племенными вождями и командами Реброва, Стадухина, Посника Иванова и Курбата Иванова, мезенского парня, вступившего на казачью службу в семнадцать лет. Немирие (угрюмое сопротивление) тянулось на подступах к Камчатке и Сахалину с переменным успехом почти двести лет, но отряды конфедерации «иноземцев», корейцев, китайцев и японцев, спорящих за Сахалин и Курильские острова, не могли пересилить опытных казаков Поморья, проникающих в глухие улусы за соболиным ясаком. Подать была не столь непосильная для юкагиров, но вызывало гнев князьцов иное: неожиданно угодья – тайга, реки, озера и горные перевалы, богатые зверем – окончательно уходили в чужие руки, а лишаться таких огромных владений не хотелось. И эта неотвратимость «истери» (утрат) угнетала пуще всего. Хотя и сами-то «иноземцы» явились из Забайкалья на Индигирку, Колыму и Лену почти в одно время с русскими, но скоро притерлись к богатой стороне, сроднились душою, привязались к безлюдной тайге, посчитав её своею. Они не задумывались об истории новой родины, не отыскивали в летописях и архивах знаний о тех народах, кто обитал тут до чукчей и якутов, эвенков и юкагиров, чьи безымянные наследники и потомки растворились в земле, иль сошли в иные края, или были биты на боях. Пришельцы не возвышали голоса, чтобы их расслышал мир, не поднимали стяги за свою верховную власть. «Иноземцы» прятались в лесах и тундрах, за гольцами и в излучинах рек и появлялись лишь для меновой торговли или устроения засады.

Русские пришли в Сибирь почти в одно время с якутами, бурятами и чухчами, но как-то неожиданно «легко» за сто лет подпятили дикие Севера под русского царя, побеждая не числом, а умением, когда тридцать казаков успешно стояли, заслонившись тыном, против пятисот юкагиров и брали над ними верх. Голубоглазые, русобородые, плечистые, рослые казаки с Ледяного океана удивляли «иноземцев» выносливостью и долготерпением, с каким-то бесстрашием, изнемогая от стужи и нужи, упорно проникали в самые гибельные медвежьи углы, куда боялся войти даже сам «сендушный хозяин».

Триста лет особного житья Русского Устья, конечно, поистерли не только язык Беломорья, оскоблили, опростили историческую русскую внешность, которая через былинные метафоры вошла в историю русского мира, обозначила русского скифа как необычного человека. И сама жизнь подле Ледяного океана, сам суровый труд, исполненный верности морю, невольно ваяли, как чудную скульптуру из мрамора, скитальца из необычной жизни, отличного от прочих народов Европы обличьем, характером и совестной душой. И когда Москва попустилась на истинную веру, которую сотни лет исповедывал русский скиф, то помор, почуяв грубое покушение на своего Небесного Отца и земного Брата Исуса Христа, принимая за основу бытия артельность, общинность жизни, поднялся на защиту Спасителя… Восемьдесят процентов населения Зимнего Берега отказались от государственной церкви, признав её антихристовой, и создали свой самобытный институт беспоповщины – Поморское Филлиповское согласие.

Человек создает в природе метафорическое слово, а диалектный язык, как некий таинственный скульптор, ваяет образ человека. И потому житель Зимнего Берега отличался богатством «говори» от всех одиннадцати берегов, а помор «зимнегорский» даже внешностью был особенным от насельщика Летнего, Терского и Кольского берегов. Потому словарь Русско-устьинский, почти на сто процентов (кроме словообразований от соседства с «иноземцами») – это мезенский язык семнадцатого века, который почти не изменился до моей послевоенной юности и лишь в пятидесятые годы быстро скукожился, усох и зачужел, когда изменилась природная жизнь мезенца и всё вокруг его избы стало запретным, чужим. Лукавое бесцеремонное государство ещё с царя Петра Первого, вогнав Россию в крепостное иго, взялось ретиво кроить из русского скифа покорного обывателя, мещанина, бесправного работника себе, и помор Зимнего Берега невольно померк с годами, утратился душою, забыл веру предков и изменился в образе, как линный арктический гусь, потерявший перо; ибо мезенец, не задумываясь о кочевом пути племени, с наивным прекраснодушием призабыл былинную историю, себя прежнего, сына Арктиды, которого Скифский океан выкраивал под стать себе.

И вдруг нашелся затерянный в пространстве Сибири мезенец – наш предок, который живет обычаями забытых дедов, потерявший не только родину, но и свои корни, придумавший свой жизненный путь, заветы, богов и предков, и только язык невольно выдает его родову.

Даже «плотяные» загадки, придуманные мужиками Мезенской волости на зимовьях в Ледяном океане на Матке и на Груманте скабрезно-скоморошьего характера, которые я знавал в Мезени ещё в детские годы,