В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

казачьей командой служилых на Енисей, наверное, вместе с Михайлой Стадухиным, а дальний потомок уже в двадцатом веке, через триста лет, написал родословие Русского Устья. Я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что Фёдор Чикачев родом тоже из Мезенской волости, которая в середине семнадцатого века площадью равнялась Франции. Потому что Чикачев пришел из Мангазеи в команде деревенских ребят в пятьсот человек, набранных Тобольским воеводою, позднее отправленных в команде Федора Зыряна на Енисей в Новую Мангазею. А туда, в казачье войско, верстались «гулящие» в основном из Поморья.

Много желающих укореняться на житьё в Русское Устье, наверное, не было. Кому охота пехаться на комариные болота, на край света, где и солнышко-то в редкой день, где четыре месяца в году стоит ночь, темь беспросветная и царствует всю зиму «чиньга» (цинга).

Только и радости, что раз в году съездить на собаках в город Зашиверск за пятьсот верст и сходить в храм, «на ярмонку», чтобы продать что-то из рыбы и мяса: беремце юколы да сорочек песцовых мехов, волчьи и собачьи шкуры, бочку топленого моржового сала, тинки («рыбий зуб»), ушат морошки да пехтерь брусеницы, да туес черники, пару оленьих шкур на совик, пуд куропачьего пера на сголовьице, да пару пудов гусиного пера на постелю, да несколько лебяжьих хребтин, да фунтов десять «заморной» кости «подземного оленя» (бивней мамонта), да выделанные кожи нерп и морских зайцев, да бочку тюленьего жира для светильни. Богатая земля: всего и не счесть. Если не лениться, много всякого добра можно добыть со своих рук от тундры, реки и моря: было бы здоровье да желание к трудам праведным. Трудись, христовенький, и возблагодарится, тогда и на краю света не сгинешь, как бабка-липка.

А на вырученные деньжата прикупить муки и соли. Да детишкам сладких жамок и заедок, два фунта кедровых орехов деткам для забавы, да бутылочку горького винца, да посудинку сладенькой наливки для хозяйки, что сбивала товар на продажу, а сама осталась дома с детишками… Господи, помоги добраться хозяину до Зашиверска, путь неторный, по рассоху снегов, а в затылок скулят голодные волки, чуя сладкое запашистое мясо собачьей своры…

Приходится мужику заглянуть и в съезжую избу к земскому старосте и дьячку-писарю, у которого забирал кабальных денег, да вот пришла пора ворачивать должок. Веселья от этой дороги мало, но всё-таки хоть накоротко, но разбавится новизною такая монотонная жизнь. Тут ведь главное – не затосковать от однообразия дней. Редко кто из «верховьских» спустились на житье к Скифскому океану, но большинство поднялись на Яну, Енисейск, Якутск. Казачий город Зашиверск не дожил до двадцатого столетия; там триста лет ещё крепился старинный шатровый храм, древнего топорного мастерства. Но сохранились средневековые фамилии землепроходцев, многие с мезенского Поморья: Антипин, Атласов, Белоголов, Бережной, Березкин, Бессонов, Брусенин, Вологдин, Воронцов, Голоженский, Дауров, Дериглазов, Дьячков, Жирков, Киселев, Кондаков, Карякин, Котельников, Кривогорницын, Лебедев, Монастырщиков, Неустроев, Никулин, Пенегин, Посников, Олесов, Попов, Русанов, Синицын, Стрижев, Суздалов, Стадухин, Струков, Тарабукин, Третьяков, Орлов, Хабаров, Хаимов, Харитонов, Чиншев, Чухарев, Шкулёв, Швецов, Щелканов, Шелоховский.

11

Увы… Тело заплывчиво, а память забывчива. Триста лет в уме пересчитать – это несколько минут; десять человеческих поколений, тысячи невероятных судеб и море страстей невероятной глубины, которые под гусиным пером летописца превращаются в несколько сухих невыразительных строчек. «Югра же есть язык нем и сидят с самоядью на полуночных странах» – Говорит Нестор-Летописец. В 1187 году Печора и Югра уже были волостями, откуда Новгород собирал ясак. Но в четырнадцатом веке Москва отобрала земли у Новгорода, Мезенская волость площадью обошла Францию, в её уделы приписали земли от Ямала до Двины и все острова Арктиды…

Плавая по океану, Баренц, Най и Тангалес в 1595 году узнали от русских поморов, что жители Зимнего Берега уже давно ходят через Югорский Шар на Мангазею, Обь и Енисей. Сам острожек был основан как таможня в 1601 году (а на самом деле возник на сотни лет раньше), но в 1619 году этот путь был перекрыт, ибо на северные земли зарились иноземцы: «Немцам в Мангазею торговать ездить не мошно, да не только им ездити, но и русским людям в Мангазею от Архангельского города ездить не велеть. Учнут торговать с немцы, утаясь в Югорском Шару, на Колгуеве, на Канином Носу и Государеве Казне в пошлинах истеря будет».

«…Та дорога по государеву указу от дальних лет в крепкой заповеди с смертною казнью належит, чтобы никакой человек тем заповедным путем из большого моря-окиана в Мангазейское море никто не ходил».

Но охочие, знаткие мезенские мореходцы, не слушаясь того указу, конечно бегали кочами старыми изведанными путями, не страшась обложных льдов, торосов, стамух и ропаков, плотно обсадивших всё лукоморье. Гнетея стужей, ветром-заморозником пригибало к земле человека не только в зиму, но и во всё лето; несносимые холода из сатанинской прорвы вновь полонили русское Поморье, привыкавшее к теплу, и в союзе с океаном без жалости корёжили несчастную русскую судьбу. И на земле не прокормиться: то зябели, то замоки, то половодья, то сухмень, воробью из лужи не напиться: опять же «дожжинушка-обложник» привалит на две недели без роздыха; по дорогам бурные реки текут, без бахил с долгими голяшками не пробраться даже во двор по нужде… Не, милые братцы. При такой жизни богатыней не станешь, как ни горбаться…

…Да …казаки, что вышли из поморов – редкое сословие, самой жизнью приготовленное для судьбы суровой, но удивительной: люди особенного духовного склада, терпеливые, с религиозной душою, исповедующей Христа и его заповеди, порою резкие, бесшабашные, но и жальливые, не проливающие напрасно чужую кровь, хотя нож охотничий всегда на опояске, но забирающие жизнь звериную, постоянно жертвуя своей головою. В этом скифы-поморы особенно отличаются от новгородских скифов, подпавших со временем под окаянного ростовщика и шибко возлюбивших деньги; а некоторые, особенно охочие до денег, приняв «ересь жидовствующих», однажды поклонились под «золотую куклу». Подобное трудно, почти невозможно представить, пристально разглядывая торговца-промышленника Поморья, так и не ставшего мироедом, поправшим заповеди Христовы, и сумевшего переступить мрачную границу, за которой неизбежна гибель православной души. Помор возлюбил душу пуще, чем бренную плоть свою, утекающую из сказочного тысячелетнего предания во тьму и «геену огняную…».

Северный скиф-помор (казак) в главном никак не вписывается в судьбу лихого черноморского казака, которому в диком набеге было не скушно, но самозабвенно пролить кровушку бесермена и басурмана: сронить поганую голову с плеч, как выпить «чарку зелена вина», выдернуть презревшую кудрявую репку из земли, – сабелькой снял с плеч польскую «тыковку» и забыл. Вот этот