В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

никуда не исчезающий и никуда не пропадавший, а обитающий средь нас. И вроде бы мы смеемся над «нежитью», но если всмотримся в себя как бы извне, прочувствуем свои бесконечные страхи, испуги, переживания, скорби, вздрагивания и корчи при каждом внезапном шуме в своём житье, то поймём, что рядом с нами живут «не наши», они никуда не делись и не собираются нас покидать. И это понимание окружающей среды не есть «суеверие», но «пужалка» уже со стороны церкви: дескать, мы ушибленные, «удивленные» и нам надо лечиться. Мир мистики не живёт сам по себе, а вовлекает в себя, пеленает, вяжет ужищами. И нам никуда не вырваться из опутенок, как бы мы того ни желали. Ведь и православие соткано из тончайших мистических волокон, вывязывает вокруг каждого из нас невидимые уловистые сети очарования, соблазнов, за которые и требует обязательного исполнения, иль наказания и отлучения от обещанного чудесного будущего мира, который поджидает нас, если мы не ерестимся, не кудесим, не путаемся с шаманами и колдовками, но без сомнений исполняем кодексы веры. Суеверие – это вера в непонятное, но существующее: это деревенские «святцы» поклонов и почитаний, они существуют в самом лоне православия; борьба с миром невидимым есть самое бессмысленное сражение, полное страданий. Патриарх Никон, затеявший эту безумную войну с «еретиками-староверами», вдруг сам обратился в «еретика» и, уже в самом конце жизненного пути, видя, что победы никогда не достичь, воскликнул в слезах: «Молитесь, православные, кому хотите… Все иконы хороши!»

А куда деть потраты многих сил и трудов, скитания, несчастья, слёзы и неизбежные грехи, преследования и попустительства от чиновных и бездушных, человеческие горя, будущие костры и гари, которые потом охватят дальние окрайки России.

* * *

Народ верит в Господа в той же «сложной простоте», как без усилий принимал Христа в первые годы крещения Руси, и никогда не возникало даже мысли столкнуть Спасителя за ненадобностью с груженого воза в придорожную канаву. Куда без Бога-то, скажут вам, без него никак нельзя. Скажут таким тоном, словно бы вы рехнулись умом. И вот Алексей Михайлович с Никоном решили ворохнуть крестьянскую душу, колебнуть её на смуту и гиль: и русская душа отозвалась недоумением и гневом. Но Кремль не расслышал тревожного гула земли, тогда народ схватился за самопалы; пчелиный улей покатился над Русью, взывая к походу за волей.

Мы не знаем точно, чьими потугами встрепенулась Русь в сторону Сибири, кто направил стопы промышленника-помора на восток. Голод ли то был, недороды, замоки, невыносимая стужа, иль тяжкая налога и подать сняли казака-поморца с вековых путей на Грумант, только потащился вольный народец в полуночную сторону, добывать пожитков себе в кошулю и государю в казну.

Вот говеет народ Индигирки каждый год, к ним приезжает из Аллаихи священник, исповедует, причащает, отпевает, крестит и венчает, если случилась на ту пору свадьба: перед промыслом идет в бедную часовенку, истово молится перед иконой Николы Поморского, просит доброго улова и чтобы несчастья обошли стороною; берут на путину образок Серафима Саровского, пряча к телу, на грудь, под грузную дорожную «лопотину», не забывает прихватить в охотничью «кису» (походный мешок из нерпичьей шкуры), восковые свечи, и если случится у моря праздник Великому Серафиму, то промышленник бьет ему поклоны, обещает поделиться добычею, и эта чистосердечная молитва вдруг переходит в задушевный искренний разговор: «Вот видишь, Серафимушко, как мы тебя любим… Вот и ты расстарайся, родимый, подладь, любезный, дай-ко нам хоть пятьдесят гуськов». И если эти просьбы неизменны в каждое гусеванье, значит, Господь, а вместе с ним и дорогой Серафимушко слышат моления русских мужичков, страдающих на берегу Ледяного океана.

Казалось бы, Бог им в помощь в каждодневных трудах. И Николай Угодник, вечный заступленник перед Господом, вот и Серафимушко не покинет в беде. Но перед грозной природою, которая ежедень плотно обступает индигирца, даже этих великих небесных защитников порою не достает, чтобы прикрыть человека от близкой немилостивой погоды, когда сам Исусе Христе опускает от беспомощности руки. И русский насельщик, не уповая на «авось» и небось», сыскал укрепу у тех таинственных сил, что витают в самом ледяном аере, куда скрылись предки, в тех болотистых лайдах, где ещё можно отыскать приметы былого рыбака и охотника, промышлявшего в тундре.

И житель Собачьей реки нашел себе пособника «Стихея», он как бы сманил самого Господа с небесной лавки из царского житья государить на тундряных палестинах в Колымском крае, а в помощь ему залучил сендушного хозяина. Нет, индигирский промышленник не нарушил небесного устава, не угнал в океан реку русской древней веры, но назначил в свою упорядоченную жизнь новые грозные силы «Стихею» и «Сендуху». Что это за навьи боги, как они выглядят и чем управляют, ни один индигирец не смог бы объяснить, сколько ни домогайся от него ответа. Как появился образ «Стихеи» у Ледяного океана, кто создал его (породил) или привез из дальних стран – это пока неведомо. Индигирец знает лишь одно: со «Стихеей» бороться нельзя, это невидимая сила, которую победить невозможно, но можно улестить.

Жители объясняли ссыльному Зензинову: «Сулим, значит, обещаем Господу, или владычице отслужить молебен, если даст нам рыбы, или гусей; «Стихею» просим, ведь от неё это зависит…

Слышит Бог, а может, и не слышит, заведенье такое со старины. Когда гусей промышляем, вся артель кладет гусей 200–300 отдельно в яму для Бога, потом кто-нибудь их купит. На эти деньги и молебен служим».

Мезенские промышленники, кто собирал ясак в Сибири и охотился за пушным зверем в тайге, часть соболей отвозили в Соловецкий монастырь, чтобы чернцы молились за православных, кочующих по таёжным рекам в окружении «иноземцев». И эти «приносы» не были случайны, но вносились в Божий храм как посулы, и монахи древнего монастыря служили молебны за здравие и удачные промыслы, чтобы святые старцы Зосима и Савватий на небесах не забывали царских служивых в горести и постоянной нуждишке. (Я не знаю, доставляли-нет торговые люди и мезенские казаки и промышленники богатые дары из Сибири уже после восстания, когда московское войско обманом захватило Соловецкую обитель и, побив многих под стенами, устрашения ради, сотню монахов вморозили в лед морского припая под берегом непокорной обители.)

«Стихея» больше привязана к морю, Ледяному океану, где властвуют волны, полуночные ветры, откуда на «сендуху» наплывает стужа и негде от неё спастись, и никакие молитвы не помогают бренной плоти сыскать угревный угол, а под бурными солеными водами на сотни метров в глубь затаилось дно, куда обреченно погружается в шторм крохотная «ветка»-лодчонка, сшитая из пяти