В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

досок, и на этой утлой посудинке приходится плыть тридцать верст до Новосибирского архипелага, чтобы отыскать в гранитных ущельях бивни древнего мамонта. И вот, оттолкнувшись от берега, понизовщик кидал в воду посулы: обрезь рыбы, сала, мяса и просил таинственную великую силу: «Матушка «Стихея», не дай погинуть в волнах морских, буди мне грешному. Матушка синё море, укрути погоду, не дай погинуть православным».

Таинственная грозная Стихея отзывалась на просьбы индигирщика, благодарила за дары понятным зверовщику языком, за ту «едишку» (хлеб насущный), за которую взывал к Господу в ежедневной молитовке; но, наверное, не был полностью уверен в Его помощи, ибо Бог всегда молчал, не подавал внятного ответа, а Стихея отзывалась, или ветровым воем, гулом наката, ужасающим рёвом урагана, или теплым «полдником», а то и полным умиротворения затишьем, когда море задумчиво ластится к лодчонке, целуя набои, бережно приподнимает на покати волны, а потом ласково, будто в детской зыбке, опускает вниз. Стихея, помощница Творца, даже умеет петь стихиры, рыдать и плакать, славить Спасителя и горевать, вести панихиду, отпевать мученика, угодившего в несчастье, и смеяться в радостном возбуждении, если была в те минуты в согласии с небом.

Матушка Стихея правила всеми природными явлениями, неподвластными человеку.

Индигирцы восемнадцатого века – потомки груманлан, но они уже не ходили в Ледяной океан, не шили кочей и лодей, но обходились легкими лодчонками – ветками и речными карбасами.

Тундра – главная кормилица понизовщика – была воистину родиной, ибо занимала необозримые просторы, неохватные умам и взорам. Тундра звалась «сендухой», убегала за горизонт, к рекам Яне и Лене, оттуда к Таймыру и горам Бырранга, куда не ступала нога человека. Тундра, как и море, и реки, была очеловечена, в ней обитали «шулюканчики», песцы, лисы, куропатки и волки. Индигирщик жил на «сендухе» как в своей избе, и теплое чувство благодарности к гостеприимной тундре никогда не покидало сердце понизовщика. Промышленник говорил о тундре: дескать, «она три года радуется, где человек останавливался пить чай».

Сендушный хозяин имел свой образ и облик, плотно вошедший в быт индигирца и был по чину ниже повелителя Стихеи, но где-то возле и почитаем, как сам всемогущий Господь, был как бы главным хозяином в доме; и вся семья, прежде чем с утра заняться делом, молилась Христу, но просила поблаговолить Сендушного. Он был владельцем всего живого мира – песцов, оленей, горностаев и медведей, мог помочь с охотою, а мог и отказать в промысле. Внешне Сендушный походил на обычного понизовщика, «но отменито долгий, как лесина, сухой на тело. У него есть жена, сын и старуха-няня. Застегивает одёжу на левую сторону, ездит в нарте, запряженной волками, песцами, лисицами».

«Сендушный хозяин в каждой местности свой. В Мартемьяновке – свой, в Каретове – свой, в Крепости свой. Его не видит никто, только иногда найдет как бы помрачение, и тогда увидишь. Он, может, и многим является, да другие помалкивают, не говорят, до смерти таят. Может, и промышляют вместе, но скрывают…»

Скажите, где в этом признании какие-то унизительные нотки для сердца русского насельщика и его религиозной души, наполненной Богом? Разве можно за любовное почитание матери сырой земли упрекать в расколе, угнетать, принижать насельщика, обвинять в несносимых грехах и печатать его лоб раскаленной печатью «вор», гнать по этапу на рудники или выставлять на всеобщее посмешище, как злобного чужеродного самохвала и мракобеса (такое и было за обыкновение в семнадцатом веке).

У привала, где охотник пил чай и кормил собак юколой, он вбивал колышки и навешивал пестрые лоскутья; в костер, чтобы на охоте всё прошло благополучно, бросает «едишки» и плещет чаю (кормит огонь).

Подобную «жертву» приносили и охотники Мезени, отправляясь в океан, и их жены, остающиеся на берегу, так же бросали в воду «едишку», кусочки мяса и обрезь рыбы, так же плескали чаю в костер, прося у Николая Чудотворца милости и благополучия; он был покровителем рыбаков и зверобоев, и на каждом берегу лукоморья (всего двенадцать берегов) стояла часовенка святителю Николаю, и, прежде чем отправиться на ловы, молились чудотворцу (на Индигирке святитель Николай особенно почитаем и в каждой избе в красном углу стоял на божнице его образ).

Часть третья

Картограф Иванов

17

Пока Курбат Афанасьевич Иванов (мезенец) ходил по Лене, в верховья был направлен пятидесятник Мартын Васильев с отрядом в пятьдесят служилых, и в устье Куленги он поставил острог, чтобы ходить к тунгусам за ясаком. Мартын собрал ясак в 25 сороков соболей, выпустил на свободу аманата князьца Куржума и заменил на его сына Чевдока. Но Куржум отложился от русского царя и в ясаке отказал, а служилых казаков всех побил.

В 1642 году был предпринят поход на верхоленских тунгусов и бурят, чтобы укрепясь в их земле, приблизиться к забайкальскому серебру, о котором принес весть из Витима казак Максим Перфильев.

Возглавил новый поход за Байкал картограф Курбат Иванов. Казак-поморец докладывал в росписи по службе: «Приехав, взял у Максима острог и острожные ключи, снаряд пушечный, зелье и ядра, и служилых людей, и аманат, и хлебные запасы, и всякие государевы дела. Велено было мне с улусных людей ясак собирать, а которые тунгусы и братские люди учинятся сильны и непокорны и ясаку не будут давать, на тех непокорных велено ходить войною. А которые братские служилых людей побили, тех велено войною смирить».

Теперь несколько слов о Курбате и его имени. Прежде как только не звали, каких прозвищ-приговорищ не навешивали, даже если вспомнить большой род Личутиных.

Какой видом был будущий картограф – нам не судить, может, и богатырь, сажень в плечах, лицом как солнышко ясное, иль угрюм и присадист, заросший шерстью, как таёжный шишига. Но имя-то обьясняет, что мужичок – карапуз, коротыш, ростом не удался, да и брюхом – арбуз.

Но, наверное, дела Курбата Афанасьевича всё объяснят наилучшим образом. В семнадцать лет он сошел из Архангельска к устью Оби по Бабиновскому тракту, открытому Артемием Бабиновым ещё в 1597 году. Дорога была в восемь раз короче тех путей, которыми попадали на восток через Урал. Про Курбата вспоминали походники: «Это был мужик, что называется, с ноздрёй, что значит – лихой. Только такой казак мог собирать с иноземцев ясак и отсылать его государю, разведывать новые земли, составлять карты и давать подробное описание. Видно, юноша имел грамотёшку и любознательный нрав, коли в Тобольске взяли его в обучение к редкому по тому времени занятию».

В 1639 году Курбат Иванов был переведен на государеву