В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Так в походе на Индигирку Семен Дежнев как бы «запопутьем» наставив ловушек, добыл с «кулемника» более ста соболей, когда другие служилые взяли с путика по пять– десять голов. А жалованье рядового казака было не более пяти рублей за год – это при добром отношении воеводы.

Курбат Иванов скоро стал пятидесятником, а когда начертил карту «Байкала и Лены со всеми входящими реками», то получил от Алексея Михайловича дворянское звание «сына боярского». Василий Пушкин, сидевший в то время илимским воеводою, отозвал Курбата Иванова с Усть-Кута и отправил в Анадырский острог вместо Дежнева главным целовальником Анадыри. И тут счастливая судьба Курбата Афанасьевича дала резкий сбой; что с ним приключилось, челобитья и «скаски» о том умалчивают. Мало собрать подать с инородцев, но надо доставить пушнину в Якутск и передать по начальству, а отуда в столицу. А крюки длинные, пути до Москвы долгие, и какое только дикое лихо вдруг не перебежит дорогу; иной раз с Колымы до столицы попадать, и за год не управишься. Отчего такая немилость свалилась на голову Курбата, история в подробностях умалчивает; хотя помор был человеком умным, дальновидным, достойным во всех отношениях, огни и воды «перетер», не сломался, многажды «ручкался» со смертью, был под стрелой, пулей и ножом на боях с иноземцами, за чужие спины никогда не прятался, с семнадцати годков ушел в Тобольск и поверстался в казаки, в военных командах исходил за ясаком всю Сибирь, и на мякине его, казалось бы, не проведешь, – но ведь какая-то «лихая зараза» вдруг подловила, иль злоимец, самохвал и завистник подставил ножку, и Курбат «брякнулся носом» в стылую колымскую «сендуху». И уже не поднялся (это моя не совсем удачная метафора. – Авт.). А может, и сказки всё, досужие вымыслы и байки про Курбата, а нынче через триста лет истин уже не сыскать, погрязли под грудой житейских побасёнок.

Но одно точно, был приказ Василия Пушкина доставить «пушную подать» на реку Лену в Якутск воеводе Головину. Обычно собольков везли в крепко увязанных кожаных мешках под охраною: если зимой, то на собаках, на оленях, или лошадях; если вешней водою, шили коч, собирали мореходов, и, уповая на милосердного Господа и добрую погоду, плыли через пролив Аниан до Усть-Колымского острога, где сидел казачий голова; а если время не поджимало и море Лаптевых на тот случай было свободным от торосов и не обещало разбойного ветра «в зубы», то шли кочем до устья Лены и бурлацкой лямкою тянулись до Якутска, всячески остерегаясь бродячих находальников, лесных самодинов, «еретников» и гулящих разбойников. Везли богатую казну дорогой ценою, – не копейки, а по деньгам семнадцатого века суммы огромные. Москва ждала с нетерпением щедрые сибирские приносы. Соболь на рынках Запада был дороже золота.

И когда местные краеведы стали складывать историю о призабытом первооткрывателе Байкала Курбате Афанасьевиче Иванове и его последней дороге в вечность от Анадыри до смертного дня, то обнаружилось, что архивных-то свидетельств нет (ушли на растопку), но сохранилось множество побрехонек и побасенок о судьбе выдающегося мезенского приказчика, боярского сына. Может, что-то принапутали любители-краеведы, занявшиеся судьбою первооткрывателя Байкала, не знавшие суровых обычаев русского востока в Средние века и устоявшихся порядков военной службы, где каждая «запятая» была увязана с природой, климатом и борьбою «за хлеб насущный». Известно, что Курбат доставил ясак из Анадырского острожка в Нижнеколымское зимовье, когда-то «зарубленное» Михайлой Стадухиным и братьями Коткиными. За острожной стеною поставили дом казачьего головы, съезжую избу, церковь, амбар для ясачного сбора и клеть для аманата за крепкою сторожею. Для соболиной казны (как водится) срублен был из плавника особый надежный амбар, но отчего-то опытный Курбат вдруг «сплоховал», приказал казакам стаскать всю «дороговь» из коча за стены острожка, сложить тюки в груд и накрыть сверху парусиной в надежде на волю Господню. Думал, наверное, с утра прибрать дороговь в амбар.

Время на воле уже стояло тёмное, начиналась долгая полярная ночь, море торосилось, льды-стамухи гремели и скрипели, притираясь боками. Затеялась долгая метель, погребая казачьи изобки. И вдруг (как доносят былички) в конце октября вспыхнул в остроге пожар, и драгоценная пушная кладь сгорела в минуты, ушла в дым. Известие об огромной «казенной потрате» послали в Илимск воеводе Василию Пушкину. Для скорого дознания были посланы два казака, но они уже не застали Курбата на Колыме. Его заглазно обвинили в нарочитом поджоге царской казны и хищении. «Ловцы» кинулись следом за Курбатом, чтобы оковать преступника, но настигли уже на Чечуйском волоке в верховьях Нижней Тунгуски, куда сын боярский добирался до места новой службы, определенной воеводою Василием Пушкиным.

Конечно, не зная всех обстоятельств средневековой жизни, сложно гадать на кофейной гуще, размышлять на русской печи о причинах трагедии и вязать их в осмысленный логический узел. Если весть от Илима до Колымы шла не менее полугода, и всякий замысел рассыпался от состояния погоды, путей движения, снабжения, транспорта, тяглецов, кабальной вольницы и денег, когда каждый займованный грошик покрутчика, казака и промышленника был на особом счету, а за кабальный рубль, взятый в долг, можно было угодить в тюрьму. Из Илимска на Чечуйский волок прибыли стражники с наказом арестовать Курбата Иванова и доставить под строгой охраною к воеводе Пушкину для дознания. В дороге Курбат заболел сердцем и скончался. Без отпевания прежде не отвозили на погост, а прикапывали в ямку возле жальника. Но ближняя церковь была только в Усть– Куте, где Курбат два года (1646–1648) служил приказчиком. Видимо, в церкви острожка его отпели, имя занесли в святцы и на местном казачьем кладбище возле храма Нерукотворного образа Бога и Спаса нашего Исуса Христа в 1667 году погребли мезенского помора, русского скифа с Зимнего Берега Курбата Афанасьевича Иванова. В это же время из столицы по делу воеводы Пушкина попадали чиновные люди расследовать шкурные интересы илимского хозяина…

В поселке Чанчур Курбату Иванову (мезенцу) возле Байкало-Ленского заповедника местные краеведы поставили памятник из серо-коричневого гранита: «Казаку Курбату Иванову первопроходцу к Байкалу в 1643 году». Ниже выбит в камне афоризм армянского историка Егише: «Память о прошлом – это дозорная вышка, с которой хорошо видно будущее».

Венчают памятник два бронзовых колокола, как символы верности Исусу Христу и государству Российскому.

Курбат Иванов, составитель первой карты «Байкала и входящих рек», умер в 1667 году…

…Очередной «кочевой круг» мезенских груманлан, начавшийся с похода промышленника Волка с Мангазеи на Енисей и Лену, завершился со смертью Семена Ивановича Дежнева. От кончины Ивана Васильевича Грозного до смерти Дежнева минуло сто лет. Земли Московского царства были вчерне очерчены на