В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

одна травинка не колыхнет. Огнь небесный, этот бессонный бог, поднимает человека ни свет ни заря, не дает залежаться, гонит на всевечный урок ради хлеба насущного, задорит на ярые труды, через душевную горечь и тоску открывает взгляду неизменную крестьянскую жизнь, вековечную бедность житья, которую даже сложными ухищрениями невозможно «ухетать», но можно спрятать бедность за всякие рукодельные рюшечки; вот и старается военная вдова украсить угол, стесняясь неожиданного гостя. Занавески, кружева, подзоры, расшитые полотенца, печь-столбушка, жирно набеленная опокой, чтобы выглядела приглядистей, старинный сундук устюжской работы, обвязанный железными полосами, швейная машинка «Зингер» у окна, – вот и весь приклад в комнатушке, поклеенной пожелтевшими газетами времен «ежовщины»; но это «богачество», увы, лишь подчеркивает убогость существования, унылое одиночество молодой военной вдовы, которое никак не спрятать – не прогнать на улицу, где торжествует огнь небесный, выставляя на вид каждую прорешку. Дескать, не спи женочонка, восстань, обори себя, хотя бы из последних сил, не торопись туда, в желанные обители, откуда нет возврату. Сначала поставь на ноги детишек, отпусти на волю с непотухающим чувством праздника. Душа просит чистоты и красоты. Вот и старается мать Антонида из последних силенок, превозмогая хвори. Латает, вяжет, шьет, вышивает, закрывая темные углы «боковушки», чтобы в народе слыть чистюлей, христорадницей, которую никакими бедами не сронить с ног. Эта опрятность борется с нищетою за душу человека, всё прибрано, «охичено» вокруг – значит, и душа пребывает в чистоте и старательных трудах.

Минуло с той поры семь десятков лет, но я для какой-то нужды вспоминаю именно солнце, входящее царственно в наш бедный угол. Отчетливо слышу, как мерно, звонко капает в таз вода из рукомойника, висящего за кроватью, шуршит в запечке мыша, укладываясь в валенке, догрызая случайную ржаную корочку, не больше моего ногтя; пыхтит в квашонке тесто высоко под потолком, и кислый хлебенный дух донимает мое голодное, ненасытное брюшишко; ворочается мать, услышав жилое тесто, зовущее хозяйку.

Вот вижу всё явственно, как в чудесную зрительную трубу. Но единственно верных слов-то и не хватает, чтобы описать незабытное чувство детской сполошливой радости, что овладевает моим существом… Какая-то кротость разлита в самом прохладном воздухе, и сонная тишина, стекающая с неба, полоняет нашу убогую изобку; весь мир спит и этот безмятежный сон не может потревожить ни один звук на воле, хотя я знаю, что все ребятишки околотка сейчас украдкою собираются на реку, вот так же, как и я, осторожно выскальзывают из сеней, застывая на мгновение на крыльце у распахнутой двери, слегка ошалелые, отшатываясь в коридор, словно бы вспухающее на окоёме солнце ласково шлепает в грудь. Я ещё оглядываюсь напоследок, не забыл ли чего на рыбалку: братья, разметавшись, спят на полу, мать на кровати с дочерью, сонно шевелится, вдруг подает усталый голос: «Вовка, спал бы… Куда тебя леший-то несёт в экую рань?» На полуслове ещё плямкает шершавыми губами и замолкает: ей скоро сряжаться на работу…

…И вот никого уже нет на свете, все съехали на Красную горку. А вместе с ними и счастливая утренняя акварель, написанная щедрой ласковой кистью Бога, которую уже не повторить. Нынче вот и солнце стало жгучее, злее, вызывает раздражение и неприязнь, хочется затаиться скорее в тень. «Безумные люди», – безлюбовно думаю я, прочитывая свой корявый текст… Канары-Манары… валяются на грязном песке, выставив под солнце рыхлое пузье с разводьями ржавчины и оплывшие тестяные груди, давно забывшие «дитячье молочишко», жарят свои окорока, тупо взирают на тусклую, лениво набегающую на заплески череду волн с грязными тряпками медуз.

…Вся картина летней северной ночи написана в природе тонкой колонковой кистью на прозрачной серебристой паволоке такими нежными прозрачными красками, что от несказанной радости заходится сердце и хочется бестолково орать во всю глотку, обрушивая тишину; с ближнего болота сладко доносит багульником, пресной ягодой – сихой, что растет на ближних кочках прямо под окном, волглым от росы мхом, пушицей, душицей, корянками, голубелью: каждая былка излучает свой приманчивый запах, чтобы не потеряться, увлечь в своё любовное нутро живулинку. Каждая безымянная травичка, кажется, и поныне запечаталась в моей памяти, как счастливый красочный, непотухающий рисунок северной белой ночи.

Только мир детства вдруг утратил голоса и звуки, замолкнул, онемел, припотухли солнечные волны, льющиеся с небес, остыл огонь райского небесного костра, посылающий всплески любви и страсти: словно бы позабыли покрутить ручку, и патефон остановился, умолк, вышел из него весь звук, так застревает в пластинке затупившаяся игла, и с этим дребезжащим шорохом из утробы играющей машины вдруг выпали, умерли все неповторимые звуки. Вот так же куда-то задевались душевные слова, зачерствели во мне, присохли к языку. Я потерялся, как случилось однажды в юности, когда впервые изобразил на бумаге овладевший мною внезапный прилив чувств, но вместо соловьиной чарующей погудки сорвался с языка хриплый петушиный вскрик. Знать, бессловесная душа, братцы мои, сейчас остывает в тоске одиночества, так и не нажив к старости житейской мудрости; показалось, что все образы детства предательски покинули меня.

Да что обо мне говорить, коли всеобщее безумие накатило на человечество: запамятовали, христовенькие, что сначала было Слово и Слово было у Бога, но семейный союз с Богом неожиданно обрушили, и русский народ в одночасье приписали к цифре, той ветреной блуднице, которая давно у дьявола в служанках-верховодках.

Почему я вдруг вспомнил детские впечатления о яром солнце на Крайнем Севере, в той арктической стране, где под Полярной звездою (всем звездам мати) прежде сиял русский рай. Раньше подобные «россказни» я принимал за сказку, миф, легенду, чувственное преувеличение природного мира, который меня окружал. Ведь моя жизнь мало чем отличалась от той суровой действительности, куда в древности прописалось в Русском Устье на Индигирке мужественное сердце моих земляков: та же белая ночь с незаходящим солнцем, «сендуха» – бескрайняя канинская и малоземельская тундра во все концы вселенной, куда упирался взгляд; полгода темень и небесная бухтарма, вызывающая на сердце скорбь и тоску, – только пробрызнет солнце и тут же спешит назад в своё становьё; завальные снега, не успеваешь огребаться; зимовальные походы в Ледяной океан на утлых кочах – и бесконечная борьба помора за «хлеб насущный», и даже те же схожие детские припевки про «солнышко-высоколнушко», те же поклоны утреннему яр-солнцу после Пасхальной ночи и магические заклинания огню, просьбы помочь на промысле.

На северах жизнь без огня невозможна. На Индигирке в Русском Устье огню кланялись, кормили огонь мясцом и рыбьими потрошками, окуривали над дымом костра рыбацкие снасти, приговаривали: «Сарь-Огонь, погодушку укрути». «Сарь-огонь едишки дай», – молят женщины на берегу океана, вызывая спутний ветер. В это