В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Вот и мы, сироты войны, долго жили впотьмах, питаясь сплетнями, наговорами и побасенками, когда изучали европейские языки варваров и насильников, уничтожавших индейцев Америки и негров Африки, а нас уверяли господа, что Европа – это прозрачный родник цивилизации, из которого никогда не напиться, культурная отдушина человечества, духовный храм, чтобы народы не захлебнулись в миазмах пошлости, зависти и ненависти.

* * *

По свидетельству араба ал-Масуди (Х век), «славяне сожигают своих мертвых, а также скот, оружие, украшения. Когда умирает муж, сожигается и жена его: не страшась огня, почитая его за праздник обновления, вступает в костер, чтобы через пламя войти в рай вместе с супругом».

Изба для русского человека была тем старинным кочем, ладьею, на которой он собирался кочевать по новому «земному кругу», и сам бревенчатый кров строился наподобие древней морской кочи, и неизвестно, что в жизни русского скифа появилось прежде – изба или лодья? Но если Русь от края и до края была покрыта вековой тайгою, то она невольно стала «деревянной» страною, наполненной неусмиряемым, торжествующим огнем; солнечный костер, брызжущий искрами, очищающий землю от скверны, невольно вошел в кровь и в душу русского скифа, в его религиозную, песенную, музыкальную и словесную культуру… Мужик строил, созидал полнокровную жизнь, а огонь мстительно палил, пожирал её: такой страшной была вразумительная жестокая школа бога-солнца. Отсюда искренний поклон, восхищение, праздник Яриле и солнечным богам, но и ненависть, ужас, страх перед гарями, когда всё нажитое годами неимоверного труда в минуты уходит в дым и пепел, и человека вдруг заполняет отвращение к богу-огню.

Огонь помогал пахарю, согревал и тешил, давал укрепу, продлевал родову, тепло, кров и корм, отодвигал неизбежные земные сроки, венчал суровую жизнь с небесным раем, но за свои благодеяния брал такую дорогую дань, что стыла кровь в жилах, и казалось в подобные минуты, что невозможно сыскать на всём белом свете таких проклятий, каких не насылал бы в отчаянии русский погорелец, выкрикивая в безумии горькие слова в небесный аер – ирий, давясь слезами. Но огонь был неумолим, недоступен, уходя в земные провалища, занориваясь под валежину, иль струясь по сухостоине, подобно зевластой, стремительной змее-скарабеевне, заныривал под мрачную еловую выскеть, похожую на вход в преисподнюю, и тут же выкуркивал из-под корневища с противной стороны и летел оборотень красным петухом в другое подворье, на подволоку, на поветь, иль в хлевище к неистово ревущей скотине, но через мгновение, разевая жаркую пасть, вдруг оборачивался в рыжую многоликую гидру и, раздувая ветер, летел на багровых драконовых крыльях за сто сажен в соседний околоток, чтобы и там клюнуть в гребень кровли новую избу и подпалить обреченное житьишко. Жуткий гул горячего шквалистого ветра наваливался на таёжную деревеньку, не оставляя и капли надежды на спасение. Весь мир, казалось, проваливается в черную непродышливую бухтарму конца света. Огонь от деревнюшки снова сметывается в сосенники и ельники, отыскивая жертву, гоня впереди себя всё живое, и кто замедлился, утратил ясность ума и ловкость, тот неумолимо сгорал в «стихее» безжалостного огня. Народ сник, потерялся, утратил желание жизни, и редко какая старица молится в слезах, не спуская глаз с догорающей избы. Мужики бегают по лесам, отыскивая пропащую скотину, мычат коровы, скулят собаки на ближайшем замежке, в болото залезли лошади, и только козички пялят тупые стеклянные глаза, в которых отражаются мутнеющие языки пламени, – и мерно перетирают зубами клок травички…

Особенно страдали русские города от поганых татаровей, и не было от них обороны, когда напускали на обреченную селитьбу красного петуха и бабий вой тут стоял неописуемый. Казалось, только оправились от пожара, к осени зашли под кровлю, оплакали погибших, с божьей помощью перемогли горе, и на тебе, новая орда басурман нагрянула за дуваном, огненной метлой подметая слободы, боярские подворья и храмы с медными куполами. Густой непродышливый смрад заселяется по-за городом на десятки верст; обгорелые трупы кокотами срывают в воду, и река останавливает ход, невсилах протолкнуть погибших на быстерь. Такого несчастья, пожалуй, не знавали в Европе, поставленной из камня… Да и на Руси не могли привыкнуть.

Потому за огнем дозорили, не попускали на волю змея-горыныча, безжалостно смиряли его, каждую ночь бродил по деревне нарочный, мерно бил в колотушку, а если где-то вдруг вспыхнуло пламя, опахнуло дымом, тут же спешил к медному петью сзывать народ на пожар. Печищане, сорванные с постели середка ночи, спешили истребить огонь, у них уже всё под рукою, пока не распалилось пламя, не потекло под травяной ветошью в подворье подобно многоголовой гидре; срубил девять голов, и только утер потный лоб, оглядывая улицу, – и тут за овином на травяной меже «кабыть» померещилось красное «миролюбивое» око десятой головы, – скорее туда. Чуть зазевался христовенький, не срубил лопатой змеиную башку, багровый глаз меркнет, стремительно прячется в сухом осотнике. Огонь живуч, кусачлив, имеет змеиные повадки и жалит, как медянка; вдруг зашевелится в рубахе, проскользнет в порточины, спрячется в сапожонке, ужалит в ляжку, чтобы окончательно извести человека, если он растерялся от неожиданности. Вот и вошел огонь в народную сказку, как коварная гидра, насланная сатаною. Срубил «тугарину» одну голову, а на её месте появляются три.

Никакой сказкой не передать всех ужасов пожара, никакие былинные образы и стихиры не передадут тех ощущений несчастной плоти от смертельного ожога (укуса), с каким жертвенный огонь забирает христовенького к себе. Значит, на православного были насланы государством такие тесноты, такая неисповедимая, неизбежная сила обрушилась на крестьянина, такая несправедливость уязвила Христову душу, что только смерть и могла спасти русскую душу от незамолимой обиды. У крестьянина отнимали Христа, его единственного заступника в бренной жизни и заменяли, не спросясь, на торговца-процентщика, а большей утраты на земле-матери нельзя было и придумать. Надо было так решительно возразить, выпугать власти таким необыкновенным ужасом, перед которым и сказка бы померкла и отшатнулась; тем кошмаром, который бы вошел в русскую жизнь, и не отступал бы от простого мещанина даже в ночи.

Староверы вернулись к огню как очистительной купели, снимающей грехи, к тому образу огня, что был за тысячи лет назад у русского племени. Но и была решительная подсказка властей. Иван Васильевич Третий сжигал еретиков в деревянной клетке на берегу Москвы-реки. На соборе 1667 года был приговорен к гари епископ Павел Коломенский. При взятии Соловецкой обители были вморожены в лёд сто монахов. Боярыню Морозову «запостили» до смерти в земляной яме под Боровском. В Мезени повешен местночтимый святой блаженный нагоходец Феодор, верный