В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Из часовни выкинули тонкий ремень и втащили крестьянина из Усть-Цильмы Василия Чупрова. Через два часа переговорщика вернули обратно, Чупров сообщил, что раскольники гореть отказались, ибо все положены в подушный оклад, и если пойдут на гари, то подать придется платить вдовицам и сиротам…

Но оконце не захлопнулось, видимо «згарники» ещё не решились гореть. Майор Ильищев, надеясь на мирный исход осады пустыни, уговаривал оставить злое намерение, «что скитников не тронут и никакой обиды не будет учинено». Но сзади толпились солдаты с оружием наизготовку и не думали отступать. Угрюмый вид уставшей, замлелой от недосыпу команды конечно же смущал келейников, вносил в душу разлад, да и смутительные речи майора так не вязались с рассказами единоверцев, что приходили с гостями в Великопоженскую пустынь, и нисколько не снимали злого накала «згарников». Ильищев торопился закончить смутное недоброе дело и вернуться в Холмогоры с докладом к архиепископу Варсонофию, а раскольники не верили речам архиерейского служителя. Вот и кричали раздраженно с той и другой стороны; Ильищев затягивал время, повторяя одну и ту же команду: «Сдавайтесь!», полагая, что непутние вольнодумцы вернутся в ум.

На лавках позади старца-наставника жались детишки, комкая в ручонках бумажные венцы, постоянно сдергивая и натягивая на головенки, дожидаясь какой-то непонятной участи. Около окна стояли два старовера с ружьями на изготовку, крестьянин Самсонов кричал вниз майору Ильищеву решительный отказ идти на мировую. Сам учитель Иван Анкидинов девяноста лет по немощи своей утратил голос и не мог внятно и громко говорить в снежную завируху, вот и сутулился возле ребятишек, сгорстав их в охапку, чтобы не «нявгали» прежде времени и блюли покой: «Мы хотим умереть в огне за старую веру, а вам, гонителям, в руки не дадимся… – стоял на своём мезенский мужик, оглядываясь на учителя. Тот горстал в кулаке седую бороду и согласно кивал головою: – И когда наши товарищи были взяты в губернскую канцелярию и там обобрали их, как липок, и отпустили по домам в одних рубашечках, и ежели вам даться в руки, вы и с нами тоже сделаете. Ежели кто хочет спастись, то шли бы с нами сюда гореть. Мы нынче к самому Христу походим». «Сдавайтесь!» – в очередной раз отозвался уставший, с пониклой душою майор-экзекутор, уже ко всему равнодушный.

Это были последние слова келейника; окно захлопнулось. Через несколько минут над часовней воскурил робкий дымок, раздались крики, жуткий вой, детский плач и рыдания. Солдаты бросились к часовне на выручку, не опасаясь встречного боя, пробовали кокотами (крючьями) раздергать матерые бревна стены, выдрать ставенки и волочильные доски, рубили топорами окончины и простенки, но было уже поздно. В желобе вокруг сгарницы вспыхнул приготовленный порох, огонь с гулом слился в общий костер, вдруг выросла до небес гудящая огненная стена, солдаты отшатнулись от пламени и от беспомощности своей кинулись назад к лошадям, спасать возы с походной кладью. Тайга озарилась заревом, поднялся ветер-хивус, к елиннику полетели огняные галки и угасали в грузных заметеленных подолах. На глазах комиссии все «семьдесят восемь староверов поморского согласия мужеска и женска полу вместе с детьми» скончались в гари. С дымом и пламенем отлетела в небеса вся «скверна и нажитые грехи». Никто не выломился наружу, и сосуд чистоты уже не наполнится вновь. Это случилось на Усть-Цильме 7 декабря 1743 года.

Первородная стихия пожрала несчастных, никого не вернула в православное чувство и к мирной пажити, никого не образумила и не напугала, не отвратила от гарей. Лишь возбудила ужасными картинами ещё большее озлобление, замутила народ большей дерзостью, а церковные власти переполнила неистребимым желанием насилия над паствою, чтобы не умягчением души, а казнями, жестокостью удержать взволнованных молитвенников в едином покорном стаде, страхом подавить в душе малейшее желание воли и русского национального чувства, напустить на «изуверов» – огнепоклонников своих новых опричников в черных сутанах и скинуть навечно в уральские шахты.

Если «низы» пытались в огне очистить душу от скверны, через муки погрузиться в блаженные волны «рая», то «верхи», вкусившие сладость греха, кинулись в любострастие, не зная церковной острастки и чувства стыда, отдались гордыне самовластия. Это и было подспудным желанием царя Петра, стоящего на краю бездны, искоренить, переделать необычную русскую натуру, увести за собою в протестантство всю православную Русь. На суровых берегах Ледяного океана помор-бывалец заступал в новое нравственное сражение с «чудовищем поганыим», пытаясь одним ударом меча сронить все головы гидры… Не представляя, сколько жертв будет впереди, сколько тяжких усилий потребуется от русского племени, чтобы достойно перенести грядущие невзгоды…

Жаль не вспомнил героические страницы Зимнего Берега бытописатель Сергей Максимов, когда обозвал родину груманланов «Мерзенью», самым ничтожным городишком из всех, которые он посетил в своих скитаниях по России.

* * *

Когда Алексей Михайлович, «тишайший» царь, затеивал на Руси новую сумятню, государство едва дышало в штормах польского нашествия, не ведая, как выбраться из голомени Ледяного океана на спасительную Матеру. Боярин Романов, случайно угодивший на московский престол, не знал, да и представить не мог, с каким необычным сословием вступает он в перессорку, изымает из-под царской «стулки» само основание власти, отпускает Московскую Русь в грозную «стихею». Выросло новое русское племя, воспитанное Скифским океаном, со своей философией, укладом, нравом и норовом, с необычным отношением к жизни и смерти. Да, Ледяного океана страшились, но и почитали, как кормильца, «батюшку родного», который с полным правом, разгневавшись за беспечность и вздорность натуры, мог воскликнуть: «Я тебя породил, я тебя и убью». Плохо об океане не отзывались, никогда не осуждали, не поминали с горечью, что погиб родненький или утонул, но говорили уважливо: «Море взяло к себе и никогда не отдаст».

…Да, от плохого племени не жди доброго семени. От гордоватого и ломоватого преизлиха, вздорного боярина Филарета, запечатанного в Сийский монастырь в монахи, от которого восплакала вся обитель, не зная как управить с самовластником, не могли появиться добродетельные служители на государевом столе. Брезгливость Романовых к народу, их самоуверенность, сутырливость, склонность к лживым посулам были известны издревле, и услужливые писари немало повыдирали в летописцах правды и намёков на истину, чтобы поправить слухи, факты, сказки и легенды о Романовых. И чья же это была насмешка над царской родовой, если Алексея Михайловича, внука Филарета, прозвали «Тишайшим», – это самого-то честолюбивого из всех московских царей. Каких только бунтов, волнений и смущений не испытала в эти времена московская несчастная сторона, пережив неимоверные страдания в борьбе за волю и самобытность. Это Алексей Михайлович к недородам, замокам и заморозкам, к голоду, чуме и восстаниям, к всеобщим предсмертным