В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

кощунствует, ездит с подобием креста из чубуков в виде детородных членов, коронует блядь свою, разоряет страну и казнит сына… И не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему» (Лев Толстой. ПСС, т. 26, стр. 568. М., 1936).

Константин Аксаков высказался о царе Петре стихами:

Великий гений! Муж кровавый!

Вдали, на рубеже родном,

Стоишь ты в блеске страшной славы

С окровавленным топором.

2

В православии самоубийство – непростимый грех, и потому путь на погост наложившему на себя руки был заказан, но зарывали возле ограды как пропащую скотинку, без креста-поминанья, и лишь сродники, наверное, с тоскою плакали по нём, великом грешнике, нарушившем Христовы заветы; безымянная могилка скоро зарастала чертополохом под ровный шум пробежистого ручья в мрачном ущелье Керженца.

Слуги «дьяволи» много мучеников сожгли в деревянных клетках, – но то были не самоубийцы, а герои-праведники последних времен, их почитали, память разносили по всему христианскому миру, писали в вечные помянники, как беззаветных мучеников, отдавших жизнь за истинную веру.

Шестого января 1679 года на реке Березовке, недалеко от Тюмени, вдруг впервые добровольно сошли в огонь в старообрядческой пустыне старца Данилы (Дементиана) триста крестьян из ближайших сёл и печищ. С этого времени гари стали единственно верной дорогой спасения души, ибо все остальные пути уводили в преисподнюю греха; и уже много заблудших душ, принявших лжеучение антихриста Никона, были похищены дьяволом до второго пришествия Христа, который, по «Ветхому Завету», придет на землю в крылатом пламени огня. Конец света по всем признакам уже стоял на дворе, и чтобы антихрист и слуги его – Алексей Михайлович, Никон и Петр Первый – не похватали, не обратали в вязки, надо было бежать сломя голову от насильников в тайболу, в дикие суземки, на Алтай и Колыму, ставить кельи, скрытни, монастыри и спасаться, «запощиваться», пока есть время, мужественно сносить стужу и нужу, оставаясь верным Христу. А спешили от злобствующих люди поморского закала, взявшие верную науку от Ледяного океана, порожистых сибирских рек, видевшие в глаза смерть, старуху-цингу, Джуджу и Маджуджу, многажды раненные в плотном бою с иноземными «большими мужиками».

Великий восток нисколько не страшил мезенских груманланов, не осекал их любовь и верность Спасителю ни одиночеством в зверином краю, ни нуждою, ни бесконечными трудами ради хлеба насущного. Убегая на восток, ревнители истинного благочестия лишь подновляли полузабытые мистические путики, крепили через болота гати, протягивали волока и подволочки, метили тайными затесями тропы будущих пустынь и заимок. Бежавший от господской «неметчины», народ и не думал сожигаться, кончать свою жизнь до времени, ибо только Христос мог управить ею, – потому строил дороги, рубил избы из кондового леса, заводил скот и копытил копорюгою под хлеб и репу жирную сибирскую землю, чтобы иметь силы до края лет биться за Христа. А этого замысла северных мужиков, скоро создавших на востоке новый быт, Москва, затеявшая гибельную перетряску, чтобы убить в русском мужике скифскую мужественную натуру, – не поняла, уткнувшись куцым умишком в мозглеть и жидень протестантской денежной этики, где совесть и честь считаются за великий грех… Русский скиф за долгие тысячелетия привык воевать, и сейчас, уходя в затворы, строя в Сибири заимки, погосты, выселки и новые города, он вызвался на долгую войну за истинного русского Спасителя. И положил на алтарь победы десятки тысяч божьих детей. Если и удержалась на Руси православная вера, не пала под натиском протестантов, иудеев и латинян, – то лишь благодаря русскому Христу, матери сырой земле и деревне…

Аввакум уверял ревнителей, что на том свете тело царя Алексея Михайловича распиливают и предают таким мукам, о которых на земле и не слыхивали. Но вот в 1682 году в Пустозерске в едином срубе сожгли «за великие на царский дом хулы» протопопа Аввакума, попа Лазаря, дьякона Феодора и инока Епифания. С этого времени «гари» утратили «непростимый грех» самоубийства и перешли в символ мученичества за Христа как верх благочестия. Никонова церковь на Зимнем берегу духовно рухнула, потеряла паству, ибо православные намоленные стены не спасли душу помора от кабальных нравственных тягот и нападок, насланных ростовщиками из столицы. Кто-то поспешил на Обь, где по деревням уже сидели мезенские семьи, иные затаились по болотам и глухим раменьям, в верховьях Мезени, на Пижме, Усть-Цильме, Койде, Кулое, Ручьях… Иные сплыли на Колгуев и Грумант; но скоро поумирали от цинги, исповедуя поститву, храня православную душу.

* * *

Скончался наставник Великопоженского скита старец Феофан, на его место учителем позвали с Выга старца Ивана Анкиндинова. В те же годы возникли старообрядческие скиты на реке Оме и в Азаполье по реке Вижас. Урочище Езевец на берегу Пёзы в 190 верстах от устья застроил выходец из Юромы Алексей Яковлев с женою. Срубил келеицу и возле поставил восьмиконечный крест, написал: «Аще кто сему кресту кланяться не будет, тот проклят будет». Вскоре к Яковлеву пристали и другие мезенские крестьяне, пришел наставник из Юромы Алексей Бродягин.

В 1736 году приезжал из Выга Исаак Матвеев и перекрестил весь народ Езевца в озерце, что рядом со скитом. Послушники срубили избы, завели своё хозяйство, вспахали клин земли, завели скотинку, стали неводить рыбу, промышлять зверя и боровую дичь, бить лося и медведя: место глухое, вот и Господь рядом, что ещё надо православному, когда никто не приневоливает напрасно, не трет шею немилостиво, вот так бы и жили «езевские» веками, плодились бы в своей пустыньке, и никто бы в «гари» не совался. Но царь так торопливо и нетерпеливо напяливал на ерестливого крестьянина тугой хомут, чтобы загнать христовенького в «крепость», в рабское состояние, что в своём крутом намерении промахнулся и получил скрытую войну. С одной стороны оказались русские непокорники с Зимнего Берега, с Каргополя, Онеги и Выга, с другой – злобные «шулюканчики»; этих пособников демона, жителей темных омутов никто из березовой баклуши не выколачивает, они сами родятся, выныривают из мрачных глубин, брезгливые ко всему русскому.

Весной 1743 года Артемий Ванюков из Окладниковой слободки поссорился с бурмистром, тайным старообрядцем, чья мать была скитницей у Белого моря и там скончалась в кельях. Какая оса укусила Ванюкова и на чем повздорили, не пришли к согласию, нам уже не узнать. Но Артемий донес о мезенских скрытниках холмогорскому архиерею. Бурмистр узнал о навете и крепко поколотил наушника; от побоев Ванюков не скончался, но три недели хворал, а встав с постели, в