В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

накаленном состоянии сердца кинулся в Холмогоры к архиерею, нанялся в дознаватели. Ванюкова поставили на кошт, отпустили денег и муки, и мужик отправился в сыск по рекам Койде, Майде, Пёзе, Оме, Вижасу, а также на Пижму Печорскую. Он был природный походник и охотник, хорошо знал тайболу, займища, дикие суземки, где бы мог отсидеться староверец, и горя местью, по недоброй своей душе, уже в октябре, как чутьистый охотничий пёс, повел военную команду на скиты. Отряд составили майор Ильищев, прапорщик Родион Бородин, сыщик Артемий Ванюков, канцелярист Иван Попов, священник Козьма Шабунин и 55 вооруженных солдат.

По зимнему пути, когда встали реки, военная экспедиция выехала в Мезень, оттуда на оленях в Пустозерск, Пижму Печорскую. Пятого декабря комиссия прибыла в Усть-Цильму, до скитов оставалось ещё сто вёрст… (В следственных записях, как водится, много путаницы, облыжного, случайного. По бездорожице, где на оленях, где на лыжах-кундах, утопая по рассоху в снега, клади на попажу не менее двух недель. А по отчетам, оказались гонители на месте уже через два дня. Шестьдесят человек – это целое войско с кормом, кладью и снаряжением, в ноябрьскую темень одолеет едва ли больше пятнадцати верст за светлый день; надо кормить лошадей, готовить место на ночевую, разводить огнище, варить кашу, ставить шалаши и балаганы, рубить еловый лапник для ночевки, если не угодили на крестьянское становище.) В северную темень попадать через тайгу невозможно – лоб расшибешь о лесину или глаза выткнешь. Наверное, жгли смоляные факелы… Но какая нужда гнала к беглецам в такой спешке?.. А комиссия ещё жила в Усть-Цильме, допрашивала местных крестьян, проверяла свидетельства мезенца Ванюкова, чтобы сподручнее, без лишнего шума добраться до пустыни, где староверы собрались «гореть». Беглецы скрылись с кремлевских глаз, чтобы жить по-божески, а их уже списали на «пепел», ещё не объяснившись с непокорниками.

Наставником в скитах был Парвен Клокотов, его случайно поймали дорогой. Его одиночная келья в верховьях Печоры на реке Кольцы, от Усть-Цильмы за триста вёрст. Второй наставник Иван Анкидинов родом из Ростова Великого, готовился гореть. Старец исполнял все церковные требы, исповедовал, причащал, отпевал, очищал жен молитвами, перекрещивал тех, кто пришел от щепотников.

К скрытням прибыли в глухую ночь (на седьмое декабря). До скитов уже дошли вести, что к ним идут солдаты, чтобы призвать раскольников к ответу; староверы, не дожидаясь от властей милости и прощения, загодя приготовились к встрече в часовне, где молились скитники; заколотили изнутри волоковые окна и дверь, разломали крыльцо и лестницу на второе жило, перекрыли пути в молельню, натаскали смолья, сушняку, трубы береста, насыпали пороху, приготовили смертное… Нет, они не хотели гореть, не стали бы сожигаться, если бы над ними не вились злокозненные чужие люди, как черные враны. Их понуждали сотворить измену Христу – страшную кощуну и неизбывный грех…

Теперь представьте на мгновение попажу военной команды, молодых солдатиков, которые в снежную завируху уже месяц тащатся не вем куда не своею волею, не представляя, в какое печорское зараменье тащит их этот мезенский вездеходец Ванюков, в какую-то дичь и глушь, пустынными борами и волчьими суземками, где нет ни съезжей избы на сотню верст, где можно бы обсушиться, ни харчевни, чтобы похлебать ушного, ни русской печи, чтобы обогреть застывшее костье, ни торной дороги для саней с поклажею. Печорская тайбола – суровая дикая земля, заповеданное укрывище для скрытчивых тайных людей, что были когда-то груманланами, ходили на Матку и Мангазею, но вот вступили в сражение за Христа, и привычная морская стезя нынче превратилась в волчью нору, погрязшую в снегах; для старовера это невидимая защитная ограда от сатанина войска, стены острожка от чужака, дом родной, спасительная молельня. Для насланного войска мезенская тайбола – это враждебная преграда, сулящая лишь горе и погибель.

О какой христовой жалости тут можно говорить, милые вы мои, ибо военная команда, яко злобные волки, гонится за «овчим стадом», уже обреченным пастырем под нож, сыскивает божьих страдальцев, без суда и следствия признанных прокаженными и негодящими для нормальной судьбы, по ком плачет кнут и бессрочная каторга на уральских рудниках. И, как всегда, сыскался в толпе тот иуда, собрат которого открыл дверь в застенке обители и предал защитников соловецкого сидения, обрёк их на мучения… Сейчас и этих несчастных печорян гонят тайгою, как зайцев, лишь за то, что они верят в истинного Христа и не хотят с ним разлучаться, чтобы не изменить заветам предков. А преследуют те, кто давно разлучился с Исусом, обручился с «ересью жидовствующих». Но правда через века взяла своё, – и в духе, в истине, и в сострадании нынче те, кто были гонимы. Старобрядцы сохранили для почитания и веры русского Христа, отдав все силы творчества на великое отечество. И память по ним в народе не сокрушима…

Страшная неправда заселилась на Руси с петровских лет и не хватает нравственных сил её опровергнуть и через триста лет, потому что народ в семнадцатом веке поделился на беззащитных холопов, гонимых волчьей стаей, и бар, теснящихся под сенью церкви и престола.

…Староверы уже поджидали военную команду. Земля слухами полнится. Все мужики, бабы с детьми собрались в часовне, готовы были «гореть». Не дожидаясь утра, майор Ильищев и прапорщик Бородин подошли к часовне, постучали в стену, творя «Исусову молитву». Окно отворилось, показался свет. Спросили сверху, не показывая лица, что надо, кто такие и откуда явились, с чем пожаловали в этакую даль. Майор сказал, что доставил от архиереев пастырское увещание, чтобы засевшие «на гари» не дурили, а вернулись обратно к восточной святой церкви, откуда вдруг сбежали, и если имеют на неё какие-то обиды, пусть объявят и расскажут о себе, кто такие и откуда родом, как оказались в суземках, какого были чину.

Майор имел от архиерея секретный наказ; если раскольники не будут оказывать сопротивление, наложить на ноги колодки, чтобы в дороге не утекли, а скиты и часовню сжечь. А святости вывезти в Усть-Цильму. Если же выкажут недовольство, то «страха ради сначала палить пыжами из ружей, а потом как возможно поступать». (Точных данных о мезенских старообрядцах, принадлежащих к филипповскому, странническому, поморскому, федосеевскому и австрийскому толкам нет.)

Но раскольники не поддались на увещание, пошли на отказ, ибо уже знали, чем заканчиваются перетолки. Доставят в Холмогоры, там разденут до нитки, отберут пожитки, отнимут последние гроши. Простых келейщиков угонят за Лену, а заводчикам «гарей» дадут бессрочную каторгу, опустят в уральскую шахту коногоном или сунут в руки совковую лопату наваливать уголь, без права до конца дней выходить