В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

не взлезешь, чтобы старые костомашки на кирпичах прокалить, изгнать из ног заморозную стужу. Да и то: чего бы в быту ни коснулся, во всяком заделье нужен огонь, или хотя бы сиротский костерок, или сальница для света, или лучина в кованом светце. Потому и молится народ огню и кланяется, и приносит гостинцы и жертвы. Просит удачи и милостей у огня, как у Бога-Творца, и у всех прошлых богов, кто командовал огнем в дохристовые времена.

Как и многие кочевые племена, русские скифы были огнепоклонники, они сжигали своих усопших сородичей, свято веря, что в пламени погребального костра мертвые возносятся в рай (ирий). Обряд прощания, наверное, был торжественным, праздничным, запрещалось выть, рыдать, причитывать, стенать, плакать над телом, целовать, чтобы ни одна слезинка не выпала на лицо покойника, чтобы не перекрыть ему дорогу в неведомые палестины, где и продлится бесконечная жизнь души. Каждый провожающий приносил свою «истопельку» – беремце дровишек и подкладывал в костер, чтобы видел усопший на поле брани или в кочевом пути, что все провожающие любят его и почитают за мужество и братское стояние в вере, посылают в огонь с легким сердцем… В древности огонь был воистину божеством, создателем всего сущего на земле: отзвук прежнего почитания «Сарь-огня» жил ещё в семнадцатом веке на Зимнем берегу Скифского моря, на Колыме, в низовьях Индигирки, где обустроился мезенский груманланин… Я приношения святой жертвы огню и поклон Сварогу в наших местах не видел, да и мало знался с «морскими волками», кто с моря не вылезал, ходил на зверобойку, по треску на Мурман, по навагу на Канин, сидел годами на семужьей тоне, охотился на «сендухе», никакого промысла, увы, я хорошо не знал, ибо отец погиб на войне, родичи от морской жизни отодвинулись далеконько и стали мелкими чиновниками: знаменитый род промышленников-груманланов к середине девятнадцатого века скукожился, обмелился страстями и обмещанился, окончательно отстранившись от великого исторического прошлого. И если бы я хватил настоящей поморской жизни, то и писал бы, наверное, в иной манере, более близкой к природной стихии, и к Богу бы прильнул всем сердцем лет на десять раньше: так полагаю нынешним умом. Хотя мы своей судьбы не «плануем»: человек предполагает, а Бог располагает. Но, увы, всё наше воспитание было устроено властью жестко, чтобы как можно дальше отодвинуть русский народ от своей истории, и урезали её нечестивцы на три тысячи лет.

А в семнадцатом веке, когда после народной смуты и польского нашествия в столице владычило душевное смятение и на шею крестьянина натянули ярмо раба, – дворяне, исповедуя удовольствия, побежали на запад искать благодатей для плоти своей, «для этого врана и нечистой свиньи»; вот в эти-то годы горя и беды сатана наслал на русское племя страшный грех раскола. Но поморы, утратив рай под Полярной звездою, не шатнулись в Боге и вере, но, выплыв из наваждения и страха, в начале восемнадцатого века срядились в новый путь через Сибири в поисках рая. Дороги по Оби были натоптаны, путики и затески по Иртышу за сто лет еще не заросли дикорослью, хижины в китайских пустынях ещё не засыпало песками. Десятки тысяч христовых братьев потянулись легендарной дорогой в верховья Иртыша к Опоньскому озеру, в Забайкалье и к Гималаям в поисках земного счастия и воли, чтобы жить без податей, полиции, безжалостного царского закона. Восстали из небытия вековые легенды и былины, очнулись былые видения, предсказания, сказки и старины. На Зимнем берегу Белого моря в Христа верили свято, как в близкого родича, с ним не расставались, не предавали родимого во всякой нуже и стуже, с искренним любовным сердцем почитали Спасителя.

И оттого, что жили русские скифы на Зимнем берегу с неколебимой верою в русского Христа, были за это опечатаны клеймом «вор-раскольник», и пришлось помору – вековечному труженику на океанской пашенке – затаиться, уйти в бега за Иртыш, под Гималаи, в скрытни, таёжные обители и там, в глухих суземках, скитах, заимках, кельях и пустыньках, готовиться к гарям. И это безумное время, после сожжения епископа Павла Коломенского, скоро настало: никоновский собор 1667 года объявил русскому крестьянину войну и расколол Россию наполы. Ведь душа в огне не горит, но огненные искры «Стихеи», разлетаясь по отечеству, зажигают народное сердце, побуждают к решительному поступку… И любовь ко Христу подожгла русские души от соловецкой обители и Зимнего Берега до Камчатки. Древнее правоверие, которое церковные власти глумливо обозвали «язычеством», получило новую неиссекновенную жизнь, погрузилось в непостижную сердцевину народа и подожгло её.

Вместе с новым оледенением в Арктике и великими гонениями на староверов сошли на Русь триста лет мрачного крепостного права и «ереси жидовствующих». Журналист Макаров писал в 1911 году в очерке «От Никона до наших дней»: «…Староверов на Руси пытали и жгли огнем накрепко, секли плетьми и били батогами нещадно, рвали ноздри, вырывали языки, резали нос и уши, клеймили, гнали на каторгу в Сибирь и на Сахалин, рубили головы на плахе, ломали клещами ребра, зарывали по шею живых в землю, кидали в деревянные клети и жгли там, обливали голых водою и замораживали, выматывали жилы, вешали, сажали на кол…»

Это была дикая живодерная система выкройки из подданного нового покорного человека в Средневековье, во времена религиозной войны, – и эти способы насилия, что кочевали по миру, на Руси были ещё мягкими по сравнению с Британией, Францией и Германией, где людей пускали на убой, как скотину, чтобы усмирить душу. В те годы, когда мезенские поморы проникали в глубины Азии, жертвуя собою, никогда не позабывая Христа и его заветы, – в это время немцы тысячами сжигали на кострах юных девушек и женщин, обвиняя их в колдовстве. И неизвестно, кто придумывал изощренные казни, из каких сообществ они выскальзывали на площади, чтобы чужими страданиями, садизмом и варварством наслаждались толпы народа, волнуя свою тоскующую кровь безумными криками горящих в костре отроковиц. Но ведь это было время европейской «цивилизации», гуманизма ученых записок, выдающейся литературы и музыки, воспевания Господа в «плотских», чувственных красках, когда наслаждения плоти затмевали кающуюся душу; Христос призывал любить ближнего, а властители воспитывали ненависть, душевную черствость, звериную жестокость и рабское поклонение «золотой кукле», заслонившей собою Мать-Богородицу Светлую Лучью, приглашали к любованию муками ближнего, корчащегося в языках пламени в городах Баварии и Силезии; и нечто подобное царь Петр привёз и к нам на Русь, своим сердцем проверяя тяжесть человеческих мук, холодно принимая страдания крепостного мужика как часть необходимой науки для переделки вольного крестьянина в покорного раба… Это был новейший способ управления своим народом, преподанный масонами