В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

первой российской карте Петра Годунова, желание русского царя Ивана Васильевича (застолбить границы великого государства на севере и востоке) было исполнено. Военная команда, вернувшись из долгого похода по востоку Сибири, уже не застала Грозного в живых. Начиналось Смутное время; польское нашествие, самозванцы, всеобщая раздорица и боярская сумятня за власть; Московская Русь повисла на волоске от погибели, и, казалось, в эти заполошные времена оледенения, бескормицы и чумы, уже ничто не спасет русское племя, но православный крестьянин, как птица феникс, обьятая пламенем, восстал из пепла…

Но тут в церкви начались шатания, «ересь жидовствующих» от «немецких лутеров» и британских протестантов перекинулась на Московию и притащила за собою не только сомнения в православную церковь, но выселила из храма самого Христа – мужицкого заступленника, и волны обиды и печали накатили на русскую деревню. Оскорбленный народ двинулся к Москве, чтобы на место самозванца Годунова, истребившего всю отрасль Рюриковичей, поставить своего царя. Восстала Соловецкая обитель, монахи засели за стенами, и лишь через десять лет приступа, через многие жертвы и незатихающие религиозные распри наметились слабые ростки национального согласия. С Волги двинулись казачьи полки Разина, с Польши перекинулась черная немочь шляхты, с юга прискакали злобные татарове. Так и правили Романовы все триста лет в условиях: ни войны, ни мира. «Богатыни» уставились в Запад, в чужой стороне сыскивая себе услады, забывая не только родство с отечеством, но и родной язык; а крестьяне погрузились в свою душу, с Исусовой молитовкой переживая крепостное насилие. Барин наслаждался в Лондонах и Парижах, полагая, что Господь дает такую короткую жизнь для черевных прелестей и плотских удовольствий, а крестьянин, крепкий в вере, смиренно кланялся пашенке и Ледяному океану. Одного желая, чтобы оставили в спокое и не погоняли ежедень в потылицу… Но тут пришел во власть немилостивый царь Петр и, погуляв с католиками Запада, привез в русскую столицу мстительную немчуру, жадную до золотого тельца.

И только русский крестьянин, при всех трудностях бытия, никогда не позабывал о душе, не мог ни продать, ни предать её ради «поганой» утробушки, этого черного врана и жирной свиньи, отвергших не меркнущую красоту вечно живой природы, где царствует Богородица. В поте лица добывая хлеб свой, ради «едишки» крестьянин никогда не менял сдобную перепечу на страсти души своей. «Хлеб наш насущный» не мог стать для православного единственным смыслом прозябания на этом свете, ибо душа жила мечтаниями о воле и картинами красоты, и даже мысли о рае, ожидание небесного вечного счастия, не могли обрушить в русской душе восхищение миром земным, его неувядаемой красотою во все времена года. И это чувство поклона, почтения и любви к жизни предков не могла затмить даже ортодоксальная церковь, не признававшая рай на земле.

Наезжий служивый и не догадается, придирчиво примеряясь к облику помора, теребящего шапенку из собачьего меха, какие бури живут в мезенском походнике, какие неспокойные мысли толкутся в голове, позывая к решительному поступку, навеянные древним церковным уставом, рожденным за века суровой жизни у края Ледяного Скифского Океана в досюльные времена.

Вся философия, весь жизненный устрой изложены в деревенском стихе поморца-уставщика; его мог выпеть в становье мезенец, иль пинежанин от полноты внезапно вспыхнувшей грусти, иль выплакать плачея надрывным голосом у тела покойного родника, вызывая причетом всеобщую слезу.

Колыбель русского народа Восточно-Европейская равнина, крупнейшая на земном шаре, площадью в 4 миллиона кв. км – на севере перевалила за полярный круг, а на юге приникла к Черному (русскому) морю; на востоке остановилась у Камня, на западе опоясалась Дунаем. Настолько огромна Русская равнина – отчая земля, мать-роженица, откуда отправилось в новый поход русское кочевье.

Много всякого народу пропало с той поры с мировой карты, сдуло однажды ветрами судьбы, и уже никогда не дознаться до их былого образа, когда они были затеяны Господом. Вот и алтайские скифы исчезли, и пермские, и уральские, и чудь, и сихиртя, и грустинцы, и лукоморцы, инды и ганги и ещё сотни неведомых племен: но русские скифы Ледяного океана уцелели для будущей истории человечества, выкованные «Стихеей» и «Сендухой» у самой кромки погибающего рая под Полярной звездой (Кол). И не чудо ли это? Много разных удивительных племен населяли лукоморье от Колы до Ямала, ну и где они, в какие затаились ледяные пещерицы, подгадывая туманное будущее? А вот русские скифы с Зимнего Берега, не дожидаясь вымирания от стужи, как погибли мамонты и саблезубые тигры, вдруг снялись с насиженного места и двинулись на восток, где затерялись когда-то неведомые их предки. Вы думаете, наверное, что я вспоминаю с ухмылкою дремную бабкину сказку, пряча в теплый угол полатей от вашей памяти истинную изжитую историю. Да нет же, братцы, ничего я не сочиняю, не путаю и не прячу: с тех пор, как заморные бивни шерстяных мамонтов вылезли из ледяной бездны, из них стали точить биллиардные шары, сказка вдруг превратилась в эпизод длинной (в тысячи лет) русской судьбы древнейшего народа, биографию которого никто в Европе не брал в расчет, выстраивая историю своего «цивилизованного» племени без присутствия таёжных «барбаров-ведьмедей».

Велика роль странника, бродяги в мировой культуре и самой истории. Но нельзя их ставить вровень, ибо это разные психики, разные душевные устройства, разные нравственные миры, у бродяг за редкость религиозное сознание и ставить их на одну доску – полная глупость и раздвоенность сознания и духовные поиски, и если скитальцы и кочевники строят государство, связуют племя в один монолит, крепят народ, несут боевое знамя, вступают в сражение за национальное сознание в первых рядах, то бродяги-отщепенцы, сколотыши, не имеют своего дома, родовы, семьи, мечтаний, дети для них обуза, они часто ищут счастие на дне стакана, не думают о будущем, это чаще всего перекати-поле, живут за чужой кошт, под чужим случайным кровом, живут, повинуясь своей прихоти, cвоей прихотью, самоправством, отказываясь от своего дома и родины. И странно утверждать, что бродяги воевали Сибирь, крепили свое царство; бродяга бежит из дому, повинуясь звериному инстинкту, когда воля превыше всего. Гулящий на Руси, кто затеивал тестяную квашню бунта, был главным бродилом его, он в большинстве своём был верующим человеком и понапрасну не проливал кровь, и когда шел в схватку с иноземцем, знал кто у него из товарищей одесную, а ато ошую, кто с богом, а кто с чертом. Покоряли Сибирь не бродяги пустоголовые, но молодые казаки, кому грустно было сидеть в четырех стенах, и приобретя житейский опыт в плаваниях по Ледяному океану, они знали, что стоит цинготная старуха с косою, и как