В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

совладать с бесшабашной удалью, иль управить с внезапным страхом. Бродяги – чаще всего люди без завета, замысла, без игры таинственных чувств, без тонкой сердечной струны, живущие из принципа «день да ночь – сутки прочь, а там управится само собою». Потому из мезенцев вышло мало бродяг, но много казаков, трудников, охочих людей, служилых и промышленников, охотников, кто не только собирал ясак и скупал у «иноземцев» пушнину, но и сам ставил в тайге ловушки-кулемки и западни, доставал на долгих путиках соболей и песцов, и черных лисиц, ловил боровую птицу, умел ошкерить зверя, обработать шкуренку, чтобы не повредить мех, знал, где можно добыть соболька; они отыскали пути-дороги через гольцы и суземки, кочевья «сыроядцев», умели с ними вести торг и беседу, вот те казаки – служилые поморцы, иль гулящие парни, кто верстался в казачье войско на один поход, иль на год без жалованья, – эти поморцы из Мезенской волости и попали в русскую историю, в первый ряд землепроходцев: парни героического склада, но разумные, толковые, умевшие «суп из топора сварить», выйти живыми из любой служебной передряги, кто и вперед не лез, но и за чужие спины не прятался, зная как лучше управить дело, чтобы и самому не угодить под стрелу «иноземца» и приятеля спасти. Такого народу, вышедщего из груманлан, отличилось по Сибири, пожалуй, не более сотни, но все они были на слуху. И большинство груманлан верстались из Мезенской волости из русских скифов. А вторым потоком, наслушавшись быличек и досужих сплетен о райских местах, где можно быстро разбогатеть, хлынули на «златокипящий Восток» уже десятки тысяч русского народу, пожалуй, со всей Центральной Руси; но это были работники другого разбору, и в русские летописные помянники из этих сотен тысяч угодили единицы. В первом потоке землепроходцев бродяг не было, по рисковым неизведанным путям двинулись в зачарованное пространство мезенские промышленники, когда стужа опустилась на севера и окончательно сковала Скифский океан.

И странно, что в русской философии и литературе ученые-горожане уравняли скитальца, кочевника с бродягою: дескать, «бродяжничеством жила Русь и после тех времен, когда создалось государство. Бродягами она расширила свои пределы. Зов пространства, тяга пути, от него и “Авось” – русский Бог…»

Бродяги – это тягловая уросливая «скотинка» без Бога в душе… Без неё не обойтись, но и управить ею очень трудно.

11.05.2025

Крещение огнём

1

Многое в русской истории донельзя изгажено и обесчещено «посланцами мира сего», кому до сердечной дрожи нестерпимо хочется завладеть землею Богородицы, а жителей России закопать на сто сажен вглубь, чтобы и память-то об этих «прокаженных варварах» не просочилась в мир.

А может, в этом негодовании я что-то новое высказал? Да нет же, все великие русские умы повторяли ту же мысль, лишь своими словами и с большим напором. Видно, русское племя виновато даже в том, что появилось под этим небосводом по Божьей воле как божьи дети, но христовы братья, и самого Исуса русские невольно подверстывают в свою семью, как старшего совсельника одной семьи; такое понимание Спасителя удивительно; подобного чувства, наверное, нет ни у одного народа мира, как бы ни был он религиозен и близок к Богу своим мистическим чувством.

Русские скифы тысячи лет ждали Христа, но не из иудейского корня, а от матери сырой земли, чей образ выткался на небосводе и благословляет сверху любимых своих детей на добрый деятельный почин. Мы не знаем верно, как попадало кочевое племя русских скифов на севера, – и откуда, с каких широт, когда успокоилось после долгого похода с Русской равнины; был ли Скифский океан в то время Ледяным, иль покрывали его ельники и дубравы, жирные травяные бережины, наволоки и таёжные кулиги с вольными стадами мамонтов, носорогов, диких лошадей, кабанов и гиен, пожирающих бренные останки антилоп, оленей и горных козлов. Но вот пришло время, когда русские скифы стреножили лошадей и принялись валить лес и рубить избы, мало напоминающие чумы, яранги, походные шатры, землянки и бугры по берегам многочисленных рек, где водились жертвенные рыбы с розовым жирным мясом, с головами и руками, напоминающими человека, с толстой шкурой, из которой русские предки шили одежду и рыбацкие речные лодки.

Нам неведомо, сколько тогда обитало племен от Ямала до Анадыри в благодатном мире под Полярной звездой (Кол, соединяющий небесный океан с безбрежной вздыбленной землею, теряющей пределы в утренних пламенных зорях, где восседает сам Бог). Сколько бессловесных народов, словно бы прикованных однажды к склонах гранитных алтайских нагорий, кочевало за отарами курдючных овец, вытаптывая скудную травичку до голого кремнистого камня. Их взгляд редко подымался в таинственную ширь неба над головою, где подгуживали искристые, в потоках солнечного отраженного света белоснежные горные вершины, подпирающие Божий престол… Эти народы, однажды появившись у Гималаев, вдруг зависли в провалищах гор, не решаясь спуститься к прохладным лесным долинам, и обитали бы, довольствуясь малым, ещё бы не одну тысячу лет, но тут явились алтайские амазонки (однососцовые) и согнали варваров-«иноземцев» с их родовой каменной страны; эти племена (самодинов, наверное) так бы и влачили жалкое беспросветное прозябание в родовых кедровниках, пробавляясь охотой на горных козлов и «шерстнатых» яков, и не тронулись бы, несчастные, без особой нужды в неведомые пути, ещё живущие в каменном веке, не знающие бронзы и железа, сквозь дикие суземки и гиблые «сендухи» к порожистым рекам, впадающим в ледяную скрыню Скифского океана… Но суровые однососцовые амазонки уже жили в других временах, куда горным жителям Алтая лишь предстояло добраться через тысячу лет, и стрела-томар таёжного поселенца не могла соперничать с огненным боем даже первобытного ружейного ствола, отлитого в кузнях амазонок…

* * *

Но пора вернуться к мезенским поморам, судьба которых в семнадцатом веке вдруг снова совершила резкий поворот, и рай под Полярной звездою окончательно потух (так казалось тогда), погрузился в мрачную бухтарму, и сложно было поймать даже крохотный лучик солнечного света.

…Одно из самых счастливых видений моего детства – это раннее пробуждение середка ночи; утреннее июльское солнце, всплывающее по-за рекою, над синей гривкой елинников, окутанных волнами тумана. Не успело скрыться по-за лесами, ещё вечерняя заря не погасла, а солнце уже спешит к людям, не давая сна. Неведомая страсть не дает и мне доспать, гонит из дома к реке. Какой тут сон, братцы, кочергой не уложить. Белая ночь, за окном ни темени, ни дрёмы, всё видно вокруг, как днём, правда, свет слегка приглушенный, таинственный, но православному в помощь, ни ветерка, ни