Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

приёмом ранив противника. Но к своему ужасу, выдернув окровавленный клинок, он почувствовал сильнейший удар по своей сабле. Турок на мгновение опоздал, он хотел просто отбить удар Николая Ивановича, но попал по уже извлечённому металлу. И… сразу же перерубил клинок. Сила удара была такова, что только темляк удержал остаток сабли в руке. Железнов, обезоруженный, сделал шаг назад, зацепился за камень и упал…

И снова время будто замедлило свой ход. Железнов до мельчайших деталей успел разглядеть злорадную улыбку турка, даже подумав при этом, что изо рта у него, наверно, дурно пахнет. Он видел окровавленный бок противника, открывшийся после того, как медленная-медленная рука с зажатой в ней смертью поднялась выше головы и так же медленно стала опускаться…

«Вот и всё, господи! Как коротко расстояние от ожидания смерти до реального конца», – подумал Железнов, но в голове у него, не в ушах, раздался Голос.

Голос был спокойным и тихим. Он произнёс только два слова:

– Не сейчас.

И в этот момент время вновь восстановило свой ход. Железнов со всей стремительностью, на которую был способен, перекатился в сторону, а Стригалёв, повергнув своего противника, даже не заносил шашку для удара, а снизу, каким-то диким приёмом в прыжке разрубил лицо уже торжествовавшего победу турка. Тот успел ещё уронить свой клинок, и сам следом за ним рухнул на камни…

…Собирая оружие, они увидели раненного в ногу турка. Он сидел на камне и, по всей вероятности, молился. Когда офицеры подошли, он резко откинул голову назад, открывая под вздёрнувшейся бородой белый кадык, беспомощно выглядевший среди уже распахнутой для казни одежды. Стригалёв подошёл к нему со спины, и турок совсем окаменел в ожидании момента, когда одним движением у него будет перерезано горло. Поручик обшарил его, брезгливо морщась. Когда он только начал это делать, Железнов крикнул предостерегающе:

– Вы что?!

Стригалёв поднял голову, внимательно посмотрел на Железнова. Потом сказал спокойно:

– В другой обстановке за такие подозрения стреляются. У него под одеждой может быть пистолет.

Он тщательно связал пленного его же собственным длинным кушаком. Потом взял за узду лошадь, не отходившую далеко от хозяина, поднял вместе с Железновым турка и взгромоздил на седло. Походил вокруг, резко нагнулся, поднял старинный ятаган, который выронил один из нападавших, слетая с лошади. На кривом лезвии возле рукояти были видны надписи арабской вязью. Полюбовавшись, Стригалёв протянул непривычно изогнутое оружие Железнову:

– Берите трофей. Это же вы его владельца сняли с седла самым первым выстрелом.

Железнов клинок не принял. Коллекций он не собирал, для ношения при форме ятаган совсем не годился – больно причудлива и заметна его конфигурация. Он вернул оружие Стригалёву:

– Ценная вещь, но она – ваша. Если вы считаете, что это мой трофей, то я дарю его вам за тот удар, которым вы спасли меня.

Стригалёв молча взял подарок, поцеловал изогнутое лезвие, достал серебряный рубль, протянул Железнову:

– Оружие не дарят. Его покупают. Считайте, что я покупаю клинок у вас. С благодарностью. Вещь, действительно, ценная, больших денег стоит – дамаск настоящий!

Он упёр кончик клинка в камень и медленно стал сгибать ятаган. Железнов наблюдал за этим процессом, каждую секунду ожидая, что металл переломится, но клинок сгибался всё больше, больше, и ничего не происходило. Когда образовалось почти три четверти круга, Стригалёв стал медленно отпускать ятаган, давая ему спокойно распрямиться:

– Больше не буду рисковать, хотя знаю, что многие клинки с Востока можно согнуть в кольцо. Вот, смотрите, здесь, на лезвии, если приглядеться, можно увидеть волнообразные линии. Это следы ковки. Полосу раскалённую посыпают мелким угольным порошком, сгибают и снова бьют молотами. И так много раз. И не остужают потом водой для закалки. Готовый раскалённый ятаган или другой клинок кузнец брал клещами, вскакивал на коня и гнал его галопом до изнеможения, до тех пор, пока металл не остынет – медленно и постепенно… На сделанных таким образом клинках и видны полосы. А самые дорогие имеют другой рисунок, напоминающий арабские письмена. Вот как надпись на этом ятагане, но здесь – работа гравёра, скорей всего это молитва, её можно при желании прочесть, а там – это узор самого металла удивительной прочности, гибкости и остроты. Говорят, что тончайший шёлковый платок, упав на жало лезвия дамасского клинка, рассекается им на части под собственным весом… Впрочем, не затянулась ли моя лекция?

Они рассмеялись и отправились в обратный путь.

Наутро, прощаясь, Стригалёв вдруг насупился и сказал сдавленно:

– Вы уж меня простите, Григорий Иванович…

– Да что вы, Пётр Степанович, помилуйте! Вы мне жизнь подарили, а я ещё за что-то должен прощать вас?

Стригалёв, опустив голову, сказал еле слышно:

– Вы себе представить не можете, как мне стыдно…

– Да за что же?!

– Я тогда… вас обозвал…

– Дурнем? Так я же и вёл себя как дурак! Единственно только, что не от отсутствия ума, а от неопытности своей. Так что и я должен просить прощения у вас, поручик Стригалёв… Ну, что, Петя, давай прощаться. Свидимся, нет ли – не знаю, это уж как карта ляжет. Но только мы оба сейчас одной кровью мазаны и война у нас у обоих – одна. Ты здесь, за горами, я – там, за морями…

– Э-э, да тебя, брат, в пииты потянуло. Прощай, Гриша. Честь имею!

Поднимаясь по дороге от Александрополя в горы, Железнов ещё долго видел, оглядываясь, фигуру Стригалёва возле въездной заставы.

Сухум порадовал: через сутки должен был отойти на Севастополь фрегат, конечно же, парусный, на котором служил ещё один однокашник Железнова – Митенька Каратыгин. Испросив дозволение начальства, Железнов отказался от других возможностей и обосновался на корабле, решив, что следующие сутки посвятит знакомству с городком и местными обычаями. Митенька, сославшись на предпоходные хлопоты, составить ему компанию отказался, сказав:

– Да ты не теряйся. Обстановка здесь такая же, как в Тифлисе, каждый второй понимает по-русски, каждый третий может сказать что-то, каждый пятый говорит по-русски сносно. Ну, а есть и такие, что по говору и не отличишь – русский он или абхаз, или кабардинец, грузин. Здесь, дорогой мой, перекрёсток всех дорог – даже из Индии в Европу, греки здесь селились, целые колонии здесь у них были, как в Крыму. Смешение языков, как на Вавилонском столпотворении. И товары сюда везли отовсюду и увозили повсюду. И так уж получилось, что русский и персидский стали здесь международными языками. Иди себе, и всегда найдёшь человека, который тебе что-то покажет и расскажет.

Железнов сошёл на берег и вступил в