Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

придать оружию особую прочность. Но даже не это было самым главным: по шашке бежали будто взвихренные штормовым ветром бурные волны, образуя собой сложный рисунок, который мог означать только одно: перед ним был самый настоящий дамаск!

Лавочник, снова угадав его мысли, вырвал из бороды волос, поднёс к жалу лезвия, дунул. Волос распался на две части. Потом он подбросил в воздух невесомый клочок шёлка и опять-таки подставил шашку. С любого лезвия тончайшая ткань соскользнула бы невредимой, но сейчас до пола долетели уже два кусочка шёлка… Да, это было именно то, что нужно. Эх, Стригалёва бы сюда!

Неожиданно Железнов подумал о том, на что вначале не обратил внимания. Почему хозяин лавки, явно зная, что у него не так уж много денег, предлагает такую вещь? Об этом стоило бы задуматься, но рукоять шашки так легко и так ласково легла на ладонь, таким невесомым казался клинок, что сомнения как-то отодвинулись и уже стали казаться не очень существенными. Пора было задать самый главный вопрос: а сколько шашка стоит?

Григорий Иванович никогда не имел ничего общего с торговлей и вообще с куплей-продажей, иначе он, конечно же, знал бы хотя бы общие законы торга на восточном базаре. На Востоке хозяин превозносит свой товар до небес и назначает совершенно несусветную цену. Покупатель же предлагает эту цену сбить до невозможного минимума. На Востоке, если ты хочешь взять недорогой товар, не обращай на него внимания, приценивайся к дорогим товарам. И только потом, как бы невзначай, как не очень-то нужную вещь, мимоходом купи то, что тебе нужно… Базар – это неписанный кодекс, нарушать который – себе дороже станет.

Железнов всего этого не знал, поэтому задал вопрос прямо. Он, конечно, был готов к торгу, но совсем не ожидал, что лавочник сразу назначит низкую цену:

– Тринадцать рублей.

Сдерживая радость от удачи, Григорий Иванович небрежно сказал:

– Ну, что ж, как скажете…

Выходя, Железнов в последний раз взглянул на лавочника. Тот вновь низко поклонился, так что лица его не было видно. Уже поворачиваясь, чтобы уйти, Григорий Иванович уловил мгновение, когда из-под лохматых бровей блеснул быстрый взгляд.

– Мы с тобой, любезный, не встречались нигде?

Владелец лавки словно бы съёжился, сжался, спина его ещё больше согнулась. И опять уклончивый ответ:

– Господин офицер, не всегда встречаются люди, иногда встречаются души. Одни – для беседы о Боге, другие – для мести…

Железнов уже шагал по улочке, спускавшейся к морю, а лавочник всё кланялся, всё кланялся…

Проталкиваясь через базарную толпу, Григорий Иванович издалека заметил дервиша, сидевшего возле стены и пристально вглядывавшегося в него. Фигура была, конечно, колоритной, но ничего выдающегося собой не представляла. Однако, когда Железнов подошёл достаточно близко, дервиш вскочил и издал вопль, указывая на него пальцем. Он продолжал кричать, а люди вокруг оборачивались и, едва глянув на русского офицера, бросались врассыпную. Обескураженный Железнов стоял посреди пустеющей улицы и ничего не понимал…

…Вернувшись на корабль, он нашёл Дмитрия Каратыгина на палубе, где шла авральная работа по подготовке к переходу в Севастополь. Вместе полюбовались шашкой. Каратыгин спросил о цене. Узнав, он очень удивился:

– Не понимаю… Я думал – раза в три больше. Ты проверил? Может быть, шашка-то с дефектом.

И тогда Железнов рассказал ему всё, что с ним произошло. Упомянул и то, что лицо лавочника показалось ему знакомым. Каратыгин задумался.

– А не кажется ли тебе, ма шер, что в этой лавке окопались лазутчики? Понимаешь, это бывает: мельком увидишь какое-то лицо, и оно запомнится, засядет в памяти. А спустя какое-то время, снова увидев этого человека, ты мучительно пытаешься вспомнить… Но очевидно одно: человек этот когда-то был связан с тобой или находился близко. А насчёт дервиша… Знаешь, надо бы его расспросить. Давай сходим туда ещё раз, я сейчас всё устрою…

Он подозвал к себе мичмана, дал поручение, и уже через несколько минут всё ещё с шашкой в руках офицеры сошли по трапу на берег. Каратыгин тут же стал оглядываться по сторонам, разыскивая кого-то. На вопрос Железнова ответил, что нужен ему Фёдор Грязнов, списанный вчистую матрос с «Алмаза», где Каратыгин служил ещё недавно. Грязнову, как оказалось, возвращаться было некуда – за время его службы вся семья его, все родичи в деревне погибли во время эпидемии холеры. А посему решил он остаться здесь, в Сухум-кале. Года за два он настолько освоился здесь, что стал заправским рыбаком, научился говорить по-турецки и по-абхазски, стал почти своим человеком.

Вскоре Каратыгин выудил из толпы коренастого, заросшего Грязнова с пудовыми кулаками, и после короткого разговора они втроём отправились к тому месту, где, как оказалось, постоянно обретался этот дервиш. Пройдя немного, Грязнов оставил их, а сам пошёл вперёд. Ещё через пару минут он вернулся, крепко держа за руку перепуганного дервиша. Потом они довольно долго разговаривали. Дервиш вначале отказывался, мотая головой, потом стал нехотя что-то рассказывать, но потом увлёкся и говорил быстро, жестикулируя, обращаясь к небу. Когда он закончил, Грязнов освободил его, и тот, пятясь и кланяясь отошёл немного и пустился наутёк.

Грязнов по неистребимой русской привычке полез в затылок, покряхтел, но всё же в ответ на вопросительные взгляды господ офицеров рассказывать не стал, а спросил:

– Это правда, что господин лейтенант купил какую-то шашку?

Получив подтверждение, он попросил разрешения посмотреть на покупку. Едва Железнов развернул тряпицу, в которую оружие было завёрнуто, Грязнов посерьёзнел и даже не вынул клинок из ножен. Помолчав, начал говорить:

– Тут, ваши благородия, стало быть, такая история. Я честно скажу: сам не верю, но перескажу в точности, как этот жулик рассказал. Оказывается, какой-то неведомой силой ему в голове было сказано, что у господина лейтенанта в руках шашка Исмаила из рода Хатхуа. Род древний, людей в нём много, во многих аулах жили и живут. Но Исмаила знали все, потому что он был храбрый воин. И честный. Он никогда не убивал безоружных людей и никогда за врага пленного не просил выкупа. Красавец, говорит, он был, женщины Кавказа вздыхали о нём, особенно тогда, когда на праздниках выходил он на поединки со всеми желающими. И в стрельбе, и в борьбе, и в сражении на шашках равных ему не было. И мужчины узнавали его издалека: по посадке на коне, по газырям серебряным, про которые он говорил, что в них у него тридцать смертей для врагов, по неуловимому движению, каким выбрасывал он из-за спины ружьё при встрече с незнакомцем. В горах нередко нельзя разойтись двум коням.