Храм Фортуны - Элоди Харпер

Она чувствует некоторое удовлетворение от его явного удивления.

– Ну, это вряд ли имеет значение. Твой патрон все еще жив. Тот, кого ты бросила. Подозреваю, что его слово будет иметь больший вес. Представь, каково ему будет узнать, что женщина, которой он предложил стать его женой, разделить с ним его имя и богатство, бросила его ради раба. Стыд и позор.

Амара действительно не раз представляла себе подобный сценарий бессонными ночами. И никогда не обманывала себя тем, что любовь Деметрия к ней окажется сильнее его гордости, уязвленной предательством. Она судорожно сглатывает, не желая показать Феликсу, как близка к слезам.

– Ты знаешь, как наказывают беглых рабов, выдающих себя за свободных, Амара? Знаешь, что они сделают с Филосом? Или с твоей дочерью? Может быть, я сам куплю ее, чтобы она не голодала на улице, оставшись без родителей.

– У тебя нет доказательств того, что он не свободен. Ливия поклялась в этом.

– На нем клеймо. Виктория рассказала мне, когда увидела вас вместе обнаженными. Клеймо прямо у него на груди. Как часто освобождают заклейменного раба? И кроме того, его выдает твоя личность. Зачем еще вольноотпущенной адмирала брать себе другое имя, отказываясь от роскошной жизни, если не ради того, чтобы скрыть, кто ее любовник на самом деле?

– Виктория солгала, – говорит Амара. – На нем нет никакого клейма.

– Ну да, – усмехается Феликс. – Может, расскажешь об этом толпе, когда я потребую, чтобы он снял тунику перед магистратами на Форуме?

Ужас все сильнее охватывает Амару, в глазах темнеет, шум в голове громче, чем яростный рев Везувия. Феликс хватает ее за руку, не давая лишиться чувств.

– Конечно, – успокаивающе произносит он, – есть и другие варианты.

– Чего ты хочешь?

Амару бьет дрожь. Она уже даже не в силах притворяться, чтобы скрыть свой страх.

– Ты будешь отдавать мне долю от всей своей выручки. А я хочу возобновить свое прежнее дело. Твой муж одолжит тебя мне, пока я не накоплю на новых девушек. Уверен, ваш брак только укрепит понимание того, что ты трахаешься с теми, кто мне платит, чтобы сохранить его свободу.

– А если мы откажемся?

– Я считаю, это не слишком мудрое решение, Амара, а ты?

Она отшатывается от него:

– Когда я должна дать тебе ответ? Мне нужно обсудить все с мужем.

– Ты придешь ко мне сюда завтра в полдень, с ответом и первым взносом в пять денариев, – говорит Феликс. – Иначе я обращусь к властям.

Амара стряхивает его руку:

– Что ж, хорошо. Я приду.

Феликс наблюдает за ней, презрительно сузив глаза:

– Хочешь, я провожу тебя до дома?

– Не прикасайся ко мне, мать твою, – огрызается она, отталкивая его руку.

– Нет, – говорит Феликс. – Ты права. Я оставлю это на завтра. – Он поворачивается к ней спиной, неловко взмахнув рукой. – Приятных снов, Плиния Амара.

ГЛАВА 26

Тимарета презирала женские обязанности и занималась искусством своего отца.

Плиний Старший о греческой художнице Тимарете, известной своим изображением богини Дианы

По дороге домой Амара пытается взять себя в руки и изобразить на лице ту радость, которую она испытывала, найдя корицу. Она идет по улице, поднимающейся круто вверх от гавани, едва замечая, что́ вокруг нее, получая толчки от других прохожих на тротуаре. Ее мир стал серым, лишенным яркости и жизни. Угрозы Феликса нависли над будущим ее семьи жуткой тьмой, такой же смертоносной, как туча пепла, когда-то обрушившаяся с горы.

Когда она возвращается, в лавке полно народа: люди покупают все, что может понадобиться перед праздниками. Завтра – последний день, когда разрешено торговать, прежде чем все закроется на время Сатурналий. Она едва успевает показать Фиделиусу корицу, прежде чем возвращается к работе и принимается за составленный мужем список лекарств, которые вот-вот придут забирать.

Из-за прилавка она видит свою дочь. Фиделия сидит на деревянном сундуке в дальнем углу лавки и упражняется в письме на восковой дощечке. Ее новая жизнь в качестве дочери владельцев лавки означает, что Фиделия часто вынуждена находить для себя тихие занятия. Она сидит на крышке своего собственного приданого, свесив маленькие ножки с края сундука. Внутри спрятана бо́льшая часть уцелевших сокровищ Амары из Рима и Помпеев. Тонкие ткани, серебряное блюдо, украшения. Наверху, в другом сундуке, лежат остатки драгоценностей, подаренных ей Деметрием и Руфусом. Это ее запас на черный день. Они уже потратили деньги, доставшиеся им от Юлии – их хватило на открытие лавки. Амара снова смотрит на Фиделию, сосредоточенно хмурящую бровки над прекрасными серыми глазами.

«Может быть, я сам куплю ее, чтобы она не голодала на улице, оставшись без родителей».

Феликс знает, где она живет. Ему известно, кто такой Фиделиус. Он видел их лавку, а теперь угрожает ее дочери. Чудовищность случившегося вызывает у Амары тошноту, и она поспешно выбегает из комнаты в маленький дворик, делая вид, что ей понадобилось одно из растений. Она пытается взять себя в руки. Феликс – пьяница. Власти увидят, что она зарегистрирована, и даже не станут его слушать. И все же он говорит правду, а правду, если она хоть раз всплыла, становится все труднее скрывать.

Амара думает об Айрин и Каллиасе и о ребенке, которого они собираются произвести на свет. Под угрозой не только ее семья. Фиделиус и Каллиас так тесно сплели паутину лжи, создавая выдуманное свободное прошлое, что теперь, без сомнения, подозрения падут и на ее друзей, поставив под вопрос мотивы, которыми они руководствовались, скрывая чужой рабский статус. А тут еще Деметрий. Амара закрывает глаза. То, что ее бывший патрон узнает о ее предательстве, станет невыносимым унижением. Она почти не сомневается, что его любовь будет уничтожена горечью от того, что она сделала. Как он сможет простить всю ту боль и горе, которые она сознательно причинила ему, заставив поверить в свою смерть? Она возвращается к прилавку и начинает измельчать ингредиенты для припарки, которую заказал один из соседей.

Фиделиус смотрит на нее, озабоченно хмурясь. Они с дочерью так похожи.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Ты побледнела.

– Я в порядке, – бормочет Амара, не отрываясь от работы.

Остаток дня тянется бесконечно долго. Она одновременно жаждет поделиться с Фиделиусом своей ношей и боится разрушить их жизнь. Она знает, что стоит все рассказать – и уже ничто не вернет ему покой. Феликс вторгнется в каждую часть их отношений, и все будет испорчено. За ужином в таверне она почти не может есть, но когда Фиделиус снова спрашивает ее, в чем дело, она лишь качает головой, бросая взгляд в сторону их