Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

шумную жизнь в Брюсселе скучному прозябанию в сонной Вероне. И тут именно, в довершение всех невзгод, граф Прованский узнал об ее измене, после чего произошел тот окончательный разрыв, о котором мы уже упоминали.

Известие о смерти Людовика XVII было доставлено в Верону лишь 21 июня двумя всадниками, примчавшимися из армии герцога Конде. Корона теперь по праву переходила к графу Прованскому. Через три дня всем государям Европы были разосланы письма, в которых новый король, Людовик XVIII, извещал их о своем вступлении на престол, «окровавленный несчастьями его семьи, который он надеется восстановить с помощью Господа Бога и своих могущественных союзников». Могущественные союзники отнеслись, однако, и к этому объявлению весьма холодно. Только русский и шведский дворы выразили готовность признать нового монарха, но даже и со стороны этих двух дворов признание, благодаря несчастному стечению обстоятельств, не получило окончательного и вполне официального характера.

Придавая, несомненно, особое значение признанию со стороны российской императрицы, Людовик XVIII решил отправить в Петербург с извещением о своем восшествии на престол одного из наиболее видных представителей французской придворной аристократии. Выбор его остановился на герцоге Жюле де Полиньяке[67]. Герцог прибыл в Петербург в ноябре 1795 года и, будучи весьма милостиво принят императрицей, имел возможность успешно выполнить возложенное на него поручение. «Хотя я уже сделала все, чтобы не оставить никаких сомнений относительно торжественного признания мною прав и титулов Вашего Величества, – писала Екатерина Людовику XVIII, – я не преминула, в целях вящего удостоверения, воспользоваться присылкой герцога Полиньяка ко мне, чтобы назначить особого представителя при Вашем Величестве в лице моего посланника при Венецианской республике». К сожалению, Мордвинов получил верительные грамоты как раз на следующий день после того, как Людовик ХУШ покинул Верону. Под давлением французских властей венецианский сенат объявил принцу, что он больше не может разрешить ему оставаться на венецианской территории. После бесплодных попыток протестовать против подобного распоряжения принц принужден был собраться в путь. Из опасения каких-либо неприятных выходок со стороны кредиторов, а также чтобы избежать преследования якобинских шпионов, отъезд его (20 апреля 1796 года) был обставлен большой таинственностью: никто хорошенько не знал, по какому пути он направился. При таких условиях понятно, что Мордвинов не счел нужным за ним следовать, и вручение верительных грамот так и не состоялось.

Что касается других держав, то главным препятствием, мешавшим признанию претендента, являлся тот же злополучный вопрос о «компенсациях». Настаивая на признании, Людовик ХVIII руководствовался не только монархическими принципами или личным честолюбием; он имел в виду, что союзники, признав его законным монархом Франции, тем самым лишат себя возможности произвести в будущем захват какой-либо части подвластной ему территории. Но именно по этой же причине союзники, опасаясь подобных осложнений, и не желали его признавать. По этому вопросу Тугут очень откровенно высказался в разговоре с русским послом, графом А.К. Разумовским. «Признание графа Прованского прежде, чем он будет иметь свою партию во Франции, – сказал австрийский вице-канцлер, – было бы мерою, совершенно бесполезной, ибо союзники, провозгласив его королем, были бы обязаны возвратить ему те территории, которые им удалось бы завоевать во Франции».

А.К. Разумовский. Художник А. Рослин

Поскольку Австрия добивалась исправления границы, т. е., иначе говоря, уступки части Эльзаса и Лотарингии, постольку Англия завистливым оком смотрела на французские колонии. Россия, не будучи заинтересована в земельных приобретениях за счет Франции, могла беспрепятственно признать Людовика XVIII, по Екатерина была слишком реальным политиком, чтобы не понимать, что из-за одних монархических принципов, без непосредственной выгоды, державы не станут брать на себя длительной и тяжелой войны. С полным правом заявляла она о своем собственном бескорыстии, но это не мешало ей, как мы видели, договориться с Австрией о компенсациях, которые та имеет получить за счет Франции. Екатерина, по-видимому, не разделяла тех опасений, которые возникали у союзников в связи с признанием претендента. В разговоре с графом Кобенцлем А.И. Морков имел случай следующим образом истолковать мысли государыни по этому вопросу, кстати, преподав австрийскому послу своеобразный урок политической мудрости. «В настоящую эпоху, – заявил русский дипломат, – более важно, чем когда-либо, сохранить в неприкосновенности бесспорный принцип, что государи, получив свою корову единственно от Бога, имеют непререкаемые права, которых ничто на свете не может их лишить… Может быть, дела и пошли так плохо в эту войну потому, что были колебания относительно принципов и что союзники действовали недостаточно систематично; на эту войну непременно хотели смотреть, как на войну одной державы против другой, наоборот, следовало бы доказывать и утверждать во всех случаях, что Австрия воюет не с Францией, а в пользу Франции, чтобы освободить ее от ига, наложенного на нее шайкой извергов… Вступая во Францию во имя короля, занимая крепости и провинции именем короля, говоря и действуя исключительно от имени короля… вы легче вошли бы в обладание всем тем, что вы желали иметь; а раз вы бы прочно там устроились, у вас были бы все возможные права для того, чтобы совместно с другими державами коалиции требовать от короля, посаженного вами на престол, всех тех возмещений, которые вам были бы желательны, и безоговорочно предписывать ему, в чем эти возмещения должны состоять». Мысль эта, видимо, понравилась Кобенцлю, но он заметил, что для ее осуществления необходимо было бы содействие сорокатысячного русского отряда. «Императрица, – возразил Морков, – уже высказалась по этому предмету самым решительным образом, но она не может объявить о своем намерении отправить свои войска против Франции, ибо это решение зависит от окончания польских дел и от соглашения с Англией».

По этому же вопросу Безбородко писал графу А.Р. Воронцову: «Тугут говорил и паки о польских делах, чтобы решительное о них положение отсрочить до окончания французской войны, дабы тогда всякому взять свой удел, как вознаграждение за понесенные в эту войну тяготы». Из этих слов видно, что во мнении руководителя австрийской политики судьба Франции и судьба Польши оказывались тесно связанными между собою: обе они в той или иной степени должны были служить объектом будущих компенсаций.

Трудно себе даже представить, к каким конфликтам между союзниками могли бы дать повод подобные поползновения, если бы коалиция одержала верх над Францией. В действительности, как мы знаем, исторические события пошли совершенно иным путем, и все эти разговоры о компенсациях оказались дележом шкуры неубитого медведя.

Тем временем республиканские войска, повсюду отразив неприятеля, сами перешли через границу и вторглись в соседние страны; они покорили Бельгию, захватили часть Голландии, заняли левый берег Рейна, они перешли через