Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

малейший намек на обязательство с моей стороны уступить какие-либо города или территории, ибо это одинаково возмутило бы всех французов, как роялистов, так и республиканцев». Совершенно в том же смысле высказывается и другой руководитель эмигрантов, герцог Конде. На этом они стоят твердо и непоколебимо, и в этом, конечно, заключается одно из основных противоречий между взглядами эмигрантов и взглядами союзников.

Как бы в ответ на соглашение между Россией и Австрией, Пруссия ровно три месяца спустя открыто вышла из состава коалиции и первая из союзных держав заключила в Базеле мир с Французской республикой (5 апреля 1795 года).

Узнав о переговорах между Францией и Пруссией, Екатерина послала в Берлин маркиза де Ламбера, французского эмигранта, состоявшего на русской службе, с письмом на имя герцога Брауншвейгского, бывшего главнокомандующим австро-прусскими войсками. В этом письме Екатерина убеждала герцога повлиять на короля, чтобы он прервал переговоры с французами и, наоборот, более тесно связался с союзниками в целях настойчивого продолжения войны. Письмо это, однако, опоздало: король прусский сослался на то, что переговоры зашли уже слишком далеко, и таким образом посылка де Ламбера не достигла цели.

Известие о заключении мира страшно возмутило Екатерину; негодование ее по поводу «позорного и пагубного мира с режисидами» не знало пределов. Нет тех презрительных эпитетов, которыми она не наградила бы в своих письмах «брата Гю», как она называет Фридриха Вильгельма II. «Вчера курьер привез сюда от короля прусского письмо для меня, – пишет она Гримму 13 апреля, – в котором он объявляет мне о заключении мира с бандитами-цареубийцами и отребьем человеческого рода, которые тем временем чуть не были побиты в Париже и которые ни на минуту не находятся в безопасности[64]. Итак, великий Генрих[65] вовлек короля, своего племянника, в дело, противное всем договорам, которые он заключил с императором, с Англией и со мной». Возмущение императрицы вполне понятно: договор этот, разрушавший единство коалиции, во всех отношениях противоречит намерениям и интересам Екатерины.

Примеру Пруссии вскоре последовала захваченная французскими войсками Голландия. 16 мая того же 1795 года между нею и Францией был заключен оборонительный и наступательный союз. Согласно одной из статей союзного договора голландские Генеральные Штаты обязались даже выдать Франции имущество эмигрантов, бежавших в Голландию. Пьемонт и Испания, со своей стороны, также вступили в переговоры с представителями Французской республики. Деятельными членами коалиции оставались лишь Австрия, войска которой были, однако, уже сильно истощены продолжительной войной, и Англия, которая состояла казначеем коалиции и своими субсидиями старалась поддержать воинственный пыл других держав. За ними стояла Россия, занявшая наиболее непримиримую позицию по отношению к Франции, но не принимавшая действительного участия в военных действиях. Австрийский двор неоднократно возбуждал вопрос о предоставлении Россией своих вооруженных сил для борьбы с Францией, но пока еще подобные попытки не встречали сочувственного отклика в Петербурге. «Тугут прислал на пггафете к послу новые инструкции по делам французским, – писал Безбородко графу А.Р. Воронцову. – чтобы по окончании польских дел отправили на Рейн сорок тысяч, к которым соединят они столько же своих, прибавя еще в десяти тысячах корпус принца Конде и уговоря короля прусского дать тут же корпус двадцатитысячный по трактату[66], а составя таким образом армию в сто десяти тысячах под главною командою графа Суворова, действовать на Рейне, обещая продовольствие наших взять на свой кошт. Проект довольно химерический, но я думаю, не следует его отвергать, а ласкать им, присоединяя тут разные для нашей осторожности условия». Настаивая, главным образом, на присылке русской пехоты и казаков, Тугут заявлял, что без прямого содействия России Австрия едва ли справится с предстоящей ей задачей. Этот «химерический проект» так и не получил осуществления, но сами по себе эти разговоры, исходящие от австрийского двора, о казаках и Суворове как начальнике международной экспедиции, предназначенной для вторжения во Францию, являются в достаточной мере любопытными.

8 июня скончался в Тампле несчастный замученный ребенок, который считался дофином, сыном казненного короля, и которого роялисты признавали королем под именем Людовика XVII. Был ли это действительно сын французского монарха, или же он был подменен, это до сих пор является неразрешимой загадкой. В настоящее время считается весьма вероятным, что после 9 термидора настоящий Людовик XVII был удален из Тампля, а вместо него заключен другой, совершенно больной ребенок, который вскоре и умер от рахитизма. В те дни, по крайней мере в эмигрантских кругах, подлинность скончавшегося Людовика XVII, по-видимому, не вызывала сомнений. В Париже ходили сначала кое-какие смутные слухи, будто настоящий дофин давно находится в безопасности, но и эти слухи скоро замолкли. Во всяком случае, не в интересах приверженцев графа Прованского было их поддерживать, ибо они могли внести значительную долю неопределенности в вопрос о его кандидатуре на престол. Его тайные агенты в Париже принимали поэтому все меры, чтобы подобные разговоры прекратились.

Полководец А.В. Суворов. Литография А. Греведона

Регент, граф Прованский, получил известие о кончине своего племянника в Вероне, где ему после целого ряда всяких мытарств удалось временно поселиться под именем графа Лилльского. Верона входила тогда в состав владений Венецианской республики, и если Венеция, несмотря на опасение возбудить неудовольствие Франции, согласилась дать убежище бурбонскому принцу, то этим он в значительной мере был обязан заступничеству русского посланника в Венеции А.С. Мордвинова. Вынужденный соблюдать самую строгую экономию, регент устроился крайне скромно в небольшом доме, окруженном садом, в одном из пригородов Вероны; несмотря на все лишения, он старался, однако, поддерживать некое подобие придворного этикета. Его окружал немногочисленный штат верных приверженцев, между которыми были распределены несложные функции этого своеобразного двора. Маркиз д'Аваре, ближайший советник принца, барон Флаксланден, исполнявший обязанности министра иностранных дел, и два секретаря жили вместе с принцем, остальные нанимали комнаты в городе. По воскресеньям после обедни принц удостаивал аудиенции французских эмигрантов, проживавших в Вероне, таких же обездоленных и нуждающихся, как он сам. Какая разница с былым великолепием Кобленца! Регенту в это время было всего лишь сорок лет, но при необычайно грузном телосложении, мучимый к тому же подагрой, он выглядел совсем пожилым человеком. Он жил один; у него не хватало средств, чтобы выписать свою супругу, которая должна была, подобно своей сестре, графине д'Артуа, искать пристанища у своего отца, короля пьемонтского, который, однако, принял своих дочерей весьма неохотно и содержал их крайне скупо. Графиня де Бальби, услаждавшая досуги графа Прованского в Кобленце, не последовала за ним в его вынужденных скитаниях; она предпочла более веселую и