Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

что с каждым днем настроение во Франции улучшается. Наконец-то, наконец-то, я чувствую, что я иду к счастью, и что придает мне большую уверенность, так это то, что императрица столь же убеждена (в успехе), как и я, но она предвидит, что мне предстоит еще много работы». Екатерина несомненно это предвидела и поэтому иногда сомневалась, окажется ли принц на высоте стоящей перед ним задачи. Считая необходимым «вложить ему душу в брюхо», как она однажды выразилась в разговоре с Храповицким, она в одно из последних свиданий сказала графу д'Артуа следующие знаменательные слова: «Помните, принц, что в конце этого года вы либо не должны быть более в живых, либо жизнь ваша должна быть полна славы для вас, для вашего отечества и для вашего восстановленного дома». Неизвестно, что ответил принц, но он во всяком случае предпочел остаться в живых, хотя бы и ценою отказа от славы.

Политическая обстановка во Франции в тот момент, действительно, давала основание для некоторого оптимизма. Целый ряд французских провинций: Бретань, Анжу, Пуату, Нормандия, Пикардия были охвачены восстанием, и правительственные войска изнемогали в борьбе с фанатически настроенными туанами. Но самым выдающимся событием, которое, казалось, должно было вызвать решительный поворот в делах, являлась измена Дюмурье. Генерал Дюмурье, начальник республиканской армии, разбивший австрийцев при Джемапе, покоритель Бельгии, теперь окончательно порвал с конвентом, вошел в сношения с герцогом Кобургским, главнокомандующим союзными войсками, выдал австрийцам французского военного министра и четырех комиссаров, посланных конвентом, чтобы его, Дюмурье, арестовать, и заявил о своем намерении повести свою армию на Париж, разогнать конвент, спасти королеву и восстановить конституционную монархию в лице малолетнего дофина. Дюмурье, однако, плохо рассчитал свои силы: армия за ним не пошла, и предприятие его закончилось самым плачевным образом: всеми покинутый, обманутый к тому же австрийцами, Дюмурье с небольшой кучкой приверженцев, среди которых находился герцог Шартрский, будущий король Луи Филипп Орлеанский, должен был бежать за границу.

Но пока еще в Петербург не дошли вести об этом, там были твердо убеждены, что на этот раз революционеры будут разгромлены. Любопытно отметить, однако, что, по свидетельству одного из современников, отношение эмигрантов к этим событиям было далеко не таким радостным, как можно было ожидать. К их надеждам примешивались и некоторые опасения. «Здешние эмигранты не обрадовались воссоединению Дюмурье, – пишет граф Ростопчин графу С.Р. Воронцову, – сквозь пошлые речи их видно было, что надежда иметь государем сына того, которого они так позорно покинули, не представляется им особенно лестной, и я не думаю также, чтобы королева питала к дворянству чувства благодарности». Подобного рода реставрация, очевидно, не вполне входила в расчеты эмигрантов. Со своей стороны и Храповицкий, упоминая о переходе Дюмурье на сторону австрийцев, отмечает в своем дневнике: «Граф д'Артуа сим происшествием уже и недоволен, думая, что правление попадет в руки королевы».

Шарль Франсуа Дюмурье. Художник Ж.С. Руйяр

Была еще и другая причина, почему эмигранты с таким подозрением относились к соглашению Дюмурье с австрийцами. «Эмигранты этим очень огорчены, – доносит германский дипломат из Петербурга, – и они не скрывают, что после смерти короля это является величайшим несчастием, постигшим Францию… Истинная причина их неудовольствия заключается в опасении, что этот Дюмурье, склонный к конституционному правлению и согласный в этом отношении с венским кабинетом, вместе с австрийцами введет эту форму правления, которую они считают мало отвечающей их интересам». Итак, тут снова звучит тот же мотив, с которым мы встречались уже раньше: в глазах истинных роялистов конституционалисты чуть ли не хуже, и уж во всяком случае опаснее якобинцев.

Как бы то ни было, в том, что переворот в пользу монархии предстоит в самом ближайшем будущем, никто из эмигрантов не сомневался. В своем оптимизме некоторые из приверженцев графа д'Артуа заходили гораздо дальше его самого. Они опасались только одного: как бы им не опоздать к решительному моменту. «Если бы принц послушался моих советов, – писал граф Бодрель одному из агентов принцев, графу д'Антрегу, – он предпринял бы путешествие на три месяца раньше. Уже месяц тому назад я ему доносил, что по возвращении из Петербурга он застанет контрреволюцию завершенной, и завершенной без него, но что он должен этому радоваться. Хотя его слава может, казалось бы, пострадать от того, что он в этот момент не играл активной роли, все же никто не откажет признать, что он был первопричиной совершившегося, что он был непоколебим в своих прекрасных принципах, что он вызвал подъем в Европе, что он выказал энергию, терпение, мудрость и бескорыстие, что он был поддержкой дворянства. Я ему изложил также, что перед ним, тем не менее, открывается еще прекрасное и благородное поприще, ибо недостаточно восстановить монархию, нужно ее удержать, укрепить и прославить, в этом и будет заключаться его задача».

Ближайшей задачей принца, однако, являлось условиться обо всех подробностях предстоящей экспедиции. Одним из вопросов, занимавших принца, был между прочим вопрос о том, кто будет командовать русским отрядом. Его мечтой было самому быть назначенным верховным начальником русского экспедиционного корпуса. Он полагал, что это даст преобладающее положение тому русскому генералу, который фактически будет руководить этим отрядом, и таким образом облегчит совместные действия с англичанами. Однако императрица отнеслась к подобному предложению настолько отрицательно, что граф д'Артуа не решился настаивать. Как видно из его письма к Бодрелю, он утешал себя тем, что если только экспедиция будет удачной, вся честь успеха все же будет принадлежать ему.

Тем временем переговоры все тянулись, не приводя ни к какому определенному результату. Вопрос о субсидиях встречал в Англии гораздо более серьезные препятствия, чем ожидали в Петербурге. Усилия нашего посла, графа С.Р. Воронцова, оставались в этом отношении безуспешными. «Россия дает Англии 10 000 человек, – писал он С.А. Колычеву, нашему посланнику в Гааге, – и на содержание их сначала просила 600 тысяч фунтов, но потом государыня в частном письме согласилась уменьшить эту сумму на 300 тысяч фунтов стерлингов. Между тем Англия, не имея денег и доведенная почти до крайности вследствие несметных трат на вооружения, не может дать и десятой доли того, что от нее требуют… Что касается до французских принцев, то здесь не расположены сделать что-либо в их пользу».

Уже почти месяц находился граф д'Артуа в русской столице, и затягивать еще дольше его пребывание казалось неудобным. Граф Зубов, являвшийся горячим сторонником предположенной экспедиции, был, по-видимому, уверен, что личное появление принца в Англии устранит все препятствия. В этом его всячески убеждал Эстерхази, сумевший приобрести особое расположение