Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Ввиду того что государыня чувствовала себя еще не вполне здоровой, парадный обед в честь принца был устроен у великого князя. «После обеда посетили молодых великих княжон и принцесс Баденских[57], после чего принц вернулся в приготовленный для него дом».

Через несколько дней по приезде графа д'Артуа, 26 марта, в католической церкви была отслужена торжественная панихида по Людовике ХVІ. Церковь была обита черным сукном; посредине на особом помосте был воздвигнут парадный катафалк, на панихиде присутствовали императрица, вся императорская фамилия и придворные чины, а также, конечно, граф д'Артуа со своей свитой. Богослужение сопровождалось специально сочиненной для этого случая музыкою известного придворного капельмейстера Сарти.

По поводу этой панихиды Державин написал стихотворение, начинающееся следующими строками:

Звук слышу мусикийский в стоне.

Во мраке гром, во блеске лик.

Здесь к небу вознесен на троне[58],

А там – на плахе Людовик.

Стихотворение заканчивалось призывом покарать дерзких цареубийц:

Греми, проклятие, всеместно

И своды храма потряси,

И правосудие небесно

Скорей на злобу ниспроси!

Греми, о Муза! и искусством

Подвигни к жалости сердца,

Наполнь одним Европу чувством

К отмщенью царского венца! Греми! —

Но се ревут уж громы,

На крылиях орлов несомы!

Последняя строфа придворного стихотворца ясно указывает на то, что в это время, в связи с приездом французского принца-эмигранта, в петербургском обществе уже начались толки о предстоящем вооруженном выступлении России против Франции.

Г.Р. Державин. Старинная гравюра

В тот же день подобная же панихида была отслужена и в Москве. Находившийся в Москве обер-камергер князь А.М. Голицын писал графу Н.П. Шереметеву в Петербург, выражая ему благодарность за присылку рисунка катафалка, сооруженного в память последнего французского короля: «Здесь пребывающие французы таковой же долг отдали несчастному своему монарху в своей церкви; мы при оной церемонии присутствовали и слушали приличную к случаю предику и музыку».

Екатерина старалась всячески обласкать графа д'Артуа и не скупилась на проявления самого милостивого внимания. «Утонченность была доведена до степени, удивлявшей как русских, так и иностранцев. Ничто не было упущено из того, что могло бы удовлетворить самолюбие принца и заставить его забыть его несчастья. Трудно быть более находчивым, чем Екатерина. Нельзя обладать большим тактом и большей прелестью, чем она, когда она этого хотела, а в данном случае она именно этого хотела», – пишет граф Ланжерон, очевидец этих событий. С своей стороны, граф д'Артуа, сознавая, как многое зависит от того впечатления, которое он произведет на императрицу, прилагал все усилия к тому, чтобы выказать себя в наиболее выгодном свете. «Поведение графа д'Артуа было изумительным, – пишет тот же Ланжерон, – он держался просто, прилично, скромно, выказывая глубокую и искреннюю скорбь, без хвастовства и без жеманства; обнаруживая в разговорах холодный и рассудительный ум, он опроверг все предвзятые мысли, которые существовали в России о его легкомыслии и юношеских привычках, и возбудил к себе самое живое и самое почтительное участие». Оба они, и императрица, и граф д'Артуа, старались друг друга очаровать, и оба были уверены, что вполне в этом успели. Императрица в этом отношении, несомненно, была права; доказательством этому могут служить восторженные письма, которые принц писал из Петербурга своему другу, графу де Бодрелю. «Мне кажется, что я нахожусь здесь у какой-то феи, – пишет он вскоре после своего приезда, – здесь все прекрасно, все велико, все ново; но очаровательнее всего сама фея. Я знаю, что она мною довольна: я возбуждаю ее самолюбие, я ее воодушевляю, говоря о ее славе, словом, я пользуюсь всеми средствами, какими я располагаю, и, по чистой совести, я верю, что успех будет достигнут». «Клянусь тебе, – пишет он уже позднее, – что, в особенности за последние дни, я смотрю на нее не иначе как на ангела. Я не слишком люблю хвастаться, – прибавляет он, – но все же могу сказать своему другу, что я уверен в том, что вел себя хорошо и что я лично имел довольно большой успех».

Более сдержанно и как бы несколько снисходительно звучат отзывы Екатерины, впрочем, также вполне благоприятные, о ее госте. «Я нашла этого принца таким, как я желала, – пишет она Гримму, – понятливым, с возвышенной душой и благородным сердцем»; а в другом письме: «Граф д'Артуа любит меня, как родную мать; все остались им очень довольны. Этот принц обладает прекрасным сердцем, быстрой сообразительностью и прямодушием; он охотно выслушивает хорошие советы, и я уверена, что он ими воспользуется. Я думаю, что он не лишен мужества и отваги». Екатерина, однако, ничего не говорит ни о его политических способностях и познаниях, ни о его военных талантах. Наоборот, она желала бы, «чтобы при графе д'Артуа находился хороший и опытный военный». «Что касается обязанностей наместника королевства, – заключает она, – то я нисколько не сомневаюсь, что, будучи поставлен в это положение, он справится с этим делом. Несчастие – великий учитель, и, по правде, я думаю, что Генрих IV знал не больше, чем он. Великие дела совершаются на основании четырех или пяти аксиом. Пусть он их придерживается, и он их совершит». В общем изящный бурбонский принц лично видимо понравился императрице; она его, однако, отнюдь не переоценивала и сумела всецело подчинить своему обаянию. Наместник Французского королевства с восторгом сообщает между прочим своему другу, что русская императрица «обещала ему дать с собою перед его отъездом письменное изложение всех ее мыслей о том, какого поведения ему следовало бы держаться в будущем». Императрица даже прямо назвала ему имена четырех верных слуг монархии, советам которых ему надлежит следовать. Заметим, кстати, что все это были убежденные сторонники неограниченной королевской власти.

Из лиц, входивших в состав свиты принца, сравнительно лучшее впечатление произвел епископ Конзие. «Епископ Аррасский, – пишет Екатерина, – человек остроумный, с которым я люблю разговаривать». Но при дворе его находили слишком склонным к политическим интригам, в особенности принимая во внимание его духовный сан. Остальные спутники принца возбуждали неудовольствие своим чрезмерно развязным поведением. Граф д'Эскар после придворного обеда не постеснялся сделать свысока несколько критических замечаний по поводу пищи за высочайшим столом, которую он находил недостаточно изысканной. Барон де Ролль поражал грубостью своих манер; кроме того, он позволил себе бестактность, гораздо