Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

дней им дозволяется пробыть в дороге. «А чтобы вопреки сего положения ничего от них учинено не было, начальники городов, из которых они высылаемы будут, обязаны были об отправлении оных извещать начальников всех мест, через которые дорога их лежать будет, дабы везде был за ними строгий присмотр, а где надобно будет, и понуждение „скорейшему испражнению границ российских“». Словом, правительство приняло все доступные ему меры, чтобы остающиеся в стране французы сохраняли надлежащий образ мыслей, а все высылаемые из России неблагонамеренные были лишены всякой возможности распространять свои вредные взгляды.

Екатерина была чрезвычайно довольна тем, что приведение в исполнение указа относительно присяги прошло так гладко и что громадное большинство французов беспрекословно подчинились этому требованию. «Что касается меня, – писала она Гримму 13 апреля 1793 года, – то я заставила присягнуть всех тех, которые не хотели быть изгнанными из России; представьте себе, пожалуйста, что произошло: все присягнувшие стали усердными роялистами». Тут императрица явно увлекалась: одно, что можно утверждать, – это что действительно, насколько известно, французы, оставшиеся в России, благоразумно воздерживались от открытого проявления каких-либо симпатий к революции.

Немедленно после гибели Людовика XVI граф Прованский издал декларацию, в которой он провозглашал своего несчастного малолетнего племянника, заключенного в Тампле, королем под именем Людовика XVІІ, а себя объявлял регентом; брата своего, графа д'Артуа, он назначал наместником королевства. Он известил об этом все дворы, но ни одна держава, за исключением России, не обратила внимания на его декларацию и его не признала. Одна лишь Екатерина, оставаясь верной своей неизменно доброжелательной политике по отношению к принцам, не только признала графа Прованского, но даже официально аккредитовала при нем состоявшего, как мы знаем, уже раньше при принцах, графа Н.П. Румянцева. Вместе с тем Эстерхази был принят императрицей в особой аудиенции как официальный представитель регента.

Дофин Луи-Шарль. Художник А. Кухарски

В той же декларации граф Прованский, обращаясь к французскому народу, заявлял о своем твердом намерении восстановить полностью весь старый режим и строго покарать виновных. Пропасть взаимного непонимания между главою эмигрантов и французским народом становилась все глубже.

Следует отметить, что не все эмигранты были так удручены известиями о казни короля, как герцог Конде и его армия. В глазах некоторых из наиболее убежденных монархистов Людовик XVI, согласившись пойти на уступки революционерам и утвердить конституцию, уже утратил в значительной мере свою царственное обаяние и стал с тех пор недостойным считаться Помазанником Божиим; эти лица видели в графе Прованском более стойкого поборника строго монархических начал и поэтому находили, что смерть короля не нанесла делу монархизма особенно тяжелого ущерба. Граф Ферзен рассказывает, что в одном из нидерландских городов, через который ему в это время приходилось проезжать, он видел эмигрантов, совершенно равнодушно относящихся к ужасной новости. «Они утешались регентством графа Прованского. Некоторые из них продолжали даже бывать в театре и в концертах».

В политическом отношении казнь короля имела для Франции, как известно, весьма тяжелые последствия: Англия, Голландия, Германская империя присоединились к австро-германской коалиции, и Франции пришлось выдержать жестокую борьбу, которая затянулась на целый ряд лет, так что до самого конца царствования Екатерины II мир в Европе не был окончательно восстановлен. Таким образом, до самой кончины императрицы оставался открытым вопрос о том, примкнет ли Россия к числу держав, воевавших с революционной Францией. Крупным шагом в этом направлении было сближение России с Англией. 14/25 марта 1793 г. была подписана в Лондоне торговая конвенция между этими державами, и в тот же день граф Воронцов подписал, не имея даже на это надлежащих полномочий, предложенный ему английским первым министром лордом Гренвиллом проект политической конвенции относительно совместных действий против Франции. Георг III, изъявляя в письме на имя императрицы свое удовольствие по поводу заключения торговой конвенции, указывал вместе с тем на необходимость «противопоставить препятствие дальнейшим успехам зла», т. е. французской революции. А Безбородко извещал Воронцова: «Я могу уверить Ваше Сиятельство, что Государыня весьма довольна обеими конвенциями, Вами заключенными, что она искренно желает, дабы соединение между Империей ее и Англиею укрепилось самым теснейшим образом, и что отдает полную справедливость вашим трудам и искусству».

Однако, что касается политической конвенции, пока подписан был именно лишь проект таковой, и на выработку окончательных условий совместных действий обеих держав потребовалось почти два года, в течение коих внимание Екатерины было поглощено другими делами и, главным образом, разрешением польского вопроса.

Казнь Марии-Антуанетты (16 октября 1793 года) произвела в Европе гораздо меньше впечатления, чем казнь короля. Ежедневно под ножом гильотины гибли новые жертвы революционного террора: Европа понемногу привыкала к этим ужасам; впечатлительность притупилась. «Дворы казались так мало озабоченными этой катастрофой (казнью королевы), что в публике воспоминанье о ней быстро изгладилось», – пишет известный публицист Малле дю Пан. Австрийский двор, не сделавший ни малейшей попытки спасти бывшую эрцгерцогиню, родную тетку императора, отнесся к ее гибели с удивительным равнодушием. Представители Австрии в иностранных государствах следовали примеру своего двора. Поведение австрийского посла в Петербурге, графа Кобенцля, в эти роковые для французской королевы дни вызвало даже изумление петербургского общества. «Посол ведет себя, действительно, как сумасшедший, – пишет П.К. Загряжская в начале ноября 1793 года своему брату, графу А.К. Разумовскому, в Вену, – накануне получения известия о кончине королевы он устроил у себя любительский спектакль, на котором играли пьесу „Маркиз Труфано“, а три дня тому назад он устроил бал, на который приглашенные приехали в трауре по королеве».

Только несколько верных друзей и поклонников оплакивали покойную королеву и свято чтили ее память. Среди последних мы встречаем и одного русского вельможу, чувства которого, получившие несколько театральное, свойственное тому веку выражение, представляются тем более трогательными, что его знакомство с королевой было совершенно мимолетным. Князь Александр Борисович Куракин, сопровождавший цесаревича и его супругу во время их заграничного путешествия в 1872 году, видел Марию-Антуанетту в расцвете ее молодости и красоты, во всем блеске ее величия, и на всю жизнь сохранил об этом неизгладимое впечатление. Теперь, после трагической ее кончины, князь Куракин в своем великолепном имении Надеждино соорудил деревянный храм в классическом стиле, посвященный ее памяти, и назвал ее именем ведущую к нему длинную тенистую аллею. Здесь, по словам современника, он наслаждался и мучился воспоминаниями Трианона. Так, в глуши Саратовской губернии, по мысли случайного русского поклонника, появился памятник несчастной французской королеве.

Казнь Марии-Антуанетты. Неизвестный художник

«По получении известия о злодейственном умерщвлении безбожными возмутителями французскими королевы Марии-Антуанетты» при русском дворе