Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

России, императрица руководствовалась отнюдь не исключительно побуждениями бескорыстного человеколюбия. Эти указания, несомненно, справедливы. Вторая половина XVIII века была у нас эпохой увлечения колонизационными планами: правительство стремилось заселять иностранными колонистами южные пустынные окраины. Вспомним сербские колонии при Елизавете Петровне, вспомним переселение меннонитов и других немецких колонистов уже при Екатерине II. Очевидно, и в данном случае ей рисовалось нечто подобное; она находила желательным направить в новоприобретенный Новороссийский край группу культурных поселенцев, спаянных подчинением признанному ими вождю[52]. Но в отношении самих эмигрантов все это отнюдь не меняет существа сделанного им предложения. Нельзя не признать, что проект поселения их в России был разработан на весьма широких и щедрых началах и открывал перед ними возможность вполне обеспеченного существования, притом в такой момент, когда они имели полное основание опасаться за свою дальнейшую судьбу.

Ни герцогу Конде, который, впрочем, сам возбудил этот вопрос, ни его воинам мысль переселиться куда-то в совершенно неведомые края не казалась, однако, особенно заманчивой; они не хотели еще отказаться от надежды тем или иным путем сохраниться в виде отдельной боевой единицы и в качестве таковой принять участие в войне за восстановление французской монархии. Предложение российской императрицы они рассматривали как последний якорь спасения, дающий им уверенность, что и в случае крушения всех других надежд они все же на что-то могут рассчитывать. Присланные же императрицей 60 000 червонцев давали возможность продержаться до окончательного выяснения вопроса о их дальнейшей судьбе.

Екатерина, со своей стороны, понимая точку зрения герцога Конде, разрешила ему использовать все эти деньги на содержание отряда, в случае если бы мысль о переселении в Россию не осуществилась. Герцог, чувствуя благодаря этому более твердую почву под ногами, возобновил свои ходатайства перед австрийским императором, чтобы его войско было принято на иждивение австрийского правительства. В конце концов, эти ходатайства увенчались успехом: Франц II отменил приказ о расформировании армии герцога Конде и дал свое согласие на то, чтобы она вошла в виде отдельного самостоятельного отряда в состав австрийских войск. Герцог Конде был в восторге. «Итак, дьявол не всегда сторожит у двери бедняка», – писал он одному из своих сторонников. По странной случайности, Конде был подчинен австрийскому генералу Вурмзеру, который когда-то во время Семилетней войны служил во французских войсках в чине подполковника под начальством самого же Конде.

Дагоберт Зигмунд граф фон Вурмзер. Гравюра XVIII в.

Нужно сказать, что, если бы не помощь русской императрицы, Конде, конечно, был бы не в состоянии продержаться до окончания переговоров с австрийцами, и войско его по необходимости распалось бы. Таким образом, и в данном случае вмешательство Екатерины сыграло весьма крупную роль в судьбах французской эмиграции.

Пережитые несчастья не сблизили между собою главарей эмиграции, не прекратили взаимных счетов. Граф д'Артуа из маленького провинциального вестфальского городка Гамм, где он принужден был поселиться, не без зависти наблюдал за деятельностью герцога Конде, по-прежнему окруженного своим войском. Узнав, что ему удалось добиться согласия императора принять содержание его отряда на счет Австрии, граф д'Артуа написал своему другу, графу де Бодрелю, письмо, некоторые выражения которого проливают яркий свет на истинный характер отношений между обоими принцами. «Я действительно очень рад, – пишет д'Артуа, – что корпус г. герцога Конде будет оплачен, сохранен и употреблен в дело. Но скажи Жюлю от меня, что я слишком хорошо знаю герцога Конде, чтобы его не опасаться, и что он должен присмотреть за тем, чтобы его не сделали независимым от нас». Жюль – это герцог Полиньяк, представитель принцев в Вене. С ним в это время там уже совершенно перестали считаться и даже больше не принимали его при дворе. К тому же он находился в крайне затруднительном положении и еле сводил концы с концами. Подобное требование графа д'Артуа показывает только, как мало он отдавал себе отчета в происшедшем изменении всей политической обстановки. Говорить о какой-либо зависимости Конде от него было теперь уже просто смешно: Конде был в данный момент единственным из главарей эмиграции, в руках которого была реальная сила – войско, которое его признавало, ему повиновалось и за ним шло; а у графа д'Артуа не было ничего, кроме остатков прежнего обаяния, которые он к тому же успел в значительной мере растратить.

Глава VIII

27 января 1793 года граф де Бюсси, начальник одного из отрядов, входивших в состав армии герцога Конде, выехал верхом из местечка, в котором был расположен этот отряд, в Виллинген, где, как мы упоминали, находилась главная квартира армии. Он ехал с докладом к главнокомандующему, и его сопровождал в качестве адъютанта молодой барон де Витроль[53]. «Мы слезли с лошадей, – пишет этот последний в своих воспоминаниях, – и шли по улицам, направляясь к резиденции принца, когда мы встретили нескольких из наших товарищей. Они проходили мимо, даже не глядя на нас, с поникшей головой, с опущенным взором. Ни один из них, казалось, нас не узнавал. Мы были крайне изумлены и не знали, чем объяснить подобное отношение. Наконец мы остановили первого, который попался нам навстречу.

„Так вы, значит, не знаете новости, – сказал он нам. – Короля приговорили к смертной казни, и его священная голова пала на эшафоте“.

Мы не пошли дальше. Вернувшись в маленькую комнатку нашего постоялого двора, полковник и я оставались погруженными в молчание и уныние. Нам казалось, что вся Франция поглощена одним из тех великих катаклизмов, которые раздирают и затопляют материки.

На следующее утро все войска главной квартиры были под ружьем. Барабаны были завешаны тройным черным сукном. Знамена, штандарты, покрытые крепом, были опущены и волочились по земле. Церковь едва могла вместить охваченную отчаянием толпу. После торжественного богослужения в память царственного мученика герцог Конде встал и звучным голосом произнес несколько фраз, которые отзывались в наших сердцах, как эхо тех чувств, которыми мы были воодушевлены.

„Вы знаете, – сказал он, заканчивая свою речь, – закон нашей старинной монархии: престол никогда не может пустовать. Король скончался, господа, король умер, да здравствует король Людовик XVII!“

Мы были так подавлены происшедшим, что крик „да здравствует король!“ был еле подхвачен, тихо и как бы вполголоса», – вот при каких условиях узнали в войске эмигрантов о казни того, чьи права они шли защищать.

Казнь Людовика XVI. Немецкая гравюра XVIII в.

Вся Европа была потрясена: державы, которые не смогли или не сумели спасти французского монарха, теперь с ужасом видели, к