Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Въезд в Россию французам был воспрещен, за исключением тех, «которые чужды быв неистовства своих соотчичей, похотят жить при исповедании природной их христианской веры, под защитою Наших законов, но и таковые не инако впускаемы быть долженствуют, как по свидетельству французских принцев, и, именно, обоих братьев покойного короля, графа Прованского и графа д'Артуа, тако ж принца Конде, и по предварительном чрез ближайших Наших министров испрошении дозволения Нашего на прибытие таковым в Россию для вступления в службу или же для художеств и ремесел, с тем, что по въезде их в границы Наши обязаны они учинить сказанное в сем указе под присягою отрицание».

Через несколько дней по обнародовании сего указа началось приведение к присяге французов, желавших оставаться в России. Во всех городах, где проживали французы, начиная с С.-Петербурга и Москвы, были назначены для этого особые дни и часы. Полиции поручено было заранее «без огласки» составить списки французов; затем, в зависимости от их количества, их делили на несколько партий, «дабы большой толпой не привесть жителей в тревогу». Вызов к принесению присяги производился через квартальных офицеров, причем губернскому начальству предписано было наблюдать, «чтобы сии последние не делали никаких ругательств и притеснений напрасных». В тех городах, где имелись церкви «римского закона», присяга приносилась в этих церквах, в присутствии городского начальства; там, где не было католической церкви, – в присутственном месте, по возможности в присутствии патера. Протестанты присягали в протестантских церквах. Каждый присягающий должен был подтвердить свою клятву крестным целованием и подпиской, после чего ему выдавалось «печатное свидетельство за подписанием римского исповедания священника, где есть, двух офицеров управы благочиния и двух членов городового магистрата или думы в том, что надлежащая присяга им действительно учинена, которое свидетельство может служить и паспортом для беспрепятственного продолжения пребывания в России». Чтобы еще более связать присягнувших и отрезать им путь к отступлению, указ предусматривал довольно своеобразный для того времени способ. «А дабы не возомнили иные, – говорится в указе, – что могут учинить подобное отрицание и присягу для единого вида притворно, с намерением сокрыть оное и свои имена от своих единоземцев, тут же им объявить, что помянутое их отрицание с именами подписавшихся обнародованы будут в российских и иностранных ведомостях». Впредь до принесения присяги управам благочиния предписано было «иметь строжайший пред прежним присмотр за всеми французами, не допуская их нигде до больших скопищ и примечая за всеми их поступками».

Почти все проживавшие в России французы выразили желание остаться, заявив о своей готовности подчиниться предписаниям указа и принести требуемую присягу. Большинство из них так или иначе устроились и хорошо ужились в России, имели тут прочный заработок, были связаны с Россией деловыми интересами, да к тому же мало кому могла улыбаться мысль вернуться во Францию в самый разгар террора. Для многих тяжело было, конечно, отказаться от всякого общения с оставшимися на родине близкими лицами, но в то время, при отсутствии правильных международных почтовых сообщений, и без того переписываться было трудно, а, следовательно, это требование, не внося больших изменений в существующий порядок, могло казаться уже не столь жестоким. Насколько искренне было в некоторых случаях отречение «от неистовых правил», это, конечно, другой вопрос, но при данных условиях иного выхода не было, и, чтобы не потерять своего положения в России, достигнутого иногда ценою долголетних усилий, приходилось подчиниться. Точное число присягнувших неизвестно. В Публичной библиотеке сохранились печатные списки присягнувших, почему-то на немецком языке, но они являются далеко не полными. На основании французских источников можно определить число присягнувших примерно в 1500 человек обоего пола. Отказались принести присягу всего лишь 43 лица.

Полиции во многих случаях трудно было отличить французов от других иностранцев, говорящих по-французски, и, таким образом, по-видимому, нескольким десяткам швейцарцев и бельгийцев пришлось заодно, по вызову квартальных офицеров, также поклясться «быть верными и послушными королю, который по праву наследства получит французскую корону».

Среди лиц, принесших эту присягу и выразивших, как требовалось, свое омерзение по поводу казни короля, был, надо полагать, и Марат, родной брат французского демагога, приехавший в Россию в 1784 г. из Женевы, в качестве воспитателя детей камергера Василия Петровича Салтыкова. Это был человек совершенно безобидный, по взглядам и по характеру не имевший ничего общего со своим известным братом. Окончив воспитание молодых Салтыковых, Марат остался жить в Петербурге, занимаясь обучением юношества в пансионах и частных домах, а затем был зачислен на государственную службу. В том же 1793 году ему было высочайше разрешено переменить фамилию, и таким образом брат кровожадного трибуна, Давид Марат, обратился в добродетельного педагога и чиновника Давида Ивановича де-Будри[55], удостоившегося впоследствии награждения чином коллежского советника и орденом Св. Владимира 4-й степени. Несколько лет спустя де Будри был определен учителем французского языка в институте для благородных девиц ордена Св. Екатерины, а затем назначен профессором французской словесности в Императорском Царскосельском лицее, где он, как известно, обучал юного Пушкина. Де Вудри, как рассказывает в своих воспоминаниях один из бывших воспитанников, барон, впоследствии граф, М.А. Корф, принимал всегда особенно деятельное участие в устраиваемых лицеистами французских спектаклях и мучил их бесконечными репетициями; при этом, для ограждения нравственности своих питомцев, он соответственно переделывал пьесы, превращая любовников в друзей. «Образованный ум, благородное сердце, примерная кротость нрава и добродушие приобрели покойному любовь и уважение всех его знавших», – говорилось в его некрологе.

Гораздо менее податливым оказался другой педагог, Буссон де Море, воспитатель сына графа Петра Ивановича Панина. В свое время он был представлен Паниным Екатерине, которая отнеслась к нему весьма милостиво и приказала зачислить его на военную службу с чином подполковника. Теперь Буссон де Море, по соображениям патриотическим, отказался принести требуемую с него присягу: он считал, что, как бы ни был ужасен установившийся во Франции строй, он не имеет права публично перед иностранцами высказывать порицание правительству своего отечества. Свои взгляды он изложил в записке, адресованной муниципалитету своего родного провинциального города, куда он и вернулся, не задумавшись бросить хорошее положение и обеспеченный заработок.

Лицейские преподаватели (Давид де Будри – второй слева). Карикатура А.Д. Илличевского

Сорок три лица, не пожелавшие присягнуть, должны были покинуть пределы Российской империи в трехнедельный срок. В выдаваемых им паспортах были точно прописаны места, через которые им следует ехать, и сколько