Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

бывший советник принцев, главный вдохновитель эмигрантской политики, Калонн. Насколько граф д'Артуа сумел в общем понравиться как императрице, так и придворному обществу, настолько Калонн при ближайшем знакомстве произвел самое неблагоприятное впечатление. Еще недавно Екатерина готова была признавать за ним известную государственную мудрость и удивлялась, что его книга о политическом положении Франции, которую она сама ставила наравне со знаменитыми «Размышлениями о французской революции» Берка, не обратила на себя больше внимания во Франции и не отрезвила французских горячих голов; теперь, повидав его лично, она совершенно в нем разочаровалась.

Калонн приехал в Петербург под предлогом, подобно некоторым другим эмигрантам, предложить императрице купить его коллекцию картин, которую ему удалось вывезти из Франции. В действительности он преследовал, главным образом, политические цели: он надеялся, что ему удастся уговорить императрицу принять более деятельное участие в действиях коалиции, сражавшейся против Франции. Уверенный в своих дипломатических способностях и не сомневаясь поэтому в успехе, он вместе с тем рассчитывал вернуть себе таким путем утраченное положение в совете принцев. На самом деле, он потерпел полную неудачу. Обвинял он в этом, разумеется, других эмигрантов, и в первую очередь Эстерхази, который будто бы из зависти под него подкапывался: в действительности же он сам больше всех себе повредил своей непомерной самонадеянностью, благодаря которой он наделал целый ряд непростительных промахов.

Вначале он был встречен весьма любезно и, как полагается именитому путешественнику, был приглашен обедать к некоторым из высших сановников. В то время в России обедали рано; императрица обедала в час дня. В первый же раз Калонн в назначенный час не приехал, все другие приглашенные были уже в сборе; подождав еще несколько времени, сели за стол. Обед уже подходил к концу, когда наконец появился Калонн и, не извиняясь, заявил, что он был уверен, что в России придерживаются тех же обычаев, что и в Англии, где принято обедать гораздо позже. Очевидно, он почитал себя призванным обучать северных варваров умению жить по-европейски. Гораздо хуже было то, что он позволил себе поступить точно так же, будучи приглашен императрицей к обеду в Царское Село. Но этого мало: получив приглашение ко двору, пока двор находился в Царском Селе, он решил, что это дает ему право приезда во дворец на любое торжество также и тогда, когда двор переселился уже в столицу. Не будучи зван, он явился на одно из придворных празднеств и спокойно прошел в тот зал, где собирались приглашенные. Дежурный офицер, заметив это, подошел к нему и в вежливой форме предложил ему удалиться; когда же Калонн сделал вид, что он его не понимает, то офицер попросту взял его под руку и на глазах всех собравшихся вывел из зала. Можно себе представить, что должен был пережить в эту минуту этот болезненно самолюбивый человек. Императрица, впрочем, отнеслась к этому происшествию чрезвычайно добродушно и велела пригласить Калонна на следующий же вечер. Но даже любезность императрицы не могла заставить его позабыть то унижение, которое ему пришлось претерпеть.

С другой стороны, и попытки его политических выступлений оказались крайне неудачными: Екатерина быстро убедилась, что за его самоуверенной внешностью скрывается весьма легковесное содержание и что его репутация опытного государственного деятеля и искусного дипломата вовсе не соответствует действительности. Вскоре, ничего не добившись, он покинул Россию. Свои впечатления о нем Екатерина изложила в письме Гримму в следующих словах: «Я никогда не видела более глупой и пустой головы, как этот Калонн, к которому здесь за время его очень долгого пребывания относились с презрением и который всем надоел своими многоречивыми и нелепыми проектами».

Несомненно, Калонн своим приездом нанес только ущерб делу эмигрантов, обнаружив в своем лице всю несостоятельность и все легкомыслие эмигрантских руководителей роялистского движения. Впрочем, что касается самого Калонна, то для него невзгоды и неудачи эмиграции не пропали даром: этот сторонник узко реакционных идей в конце концов убедился в невозможности оставаться на точке зрения непримиримого абсолютизма, не признающего никаких уступок. В своих двух позднейших сочинениях, «Картина Европы в 1795 году» и «Размышления о том, что было сделано и чего не следовало делать», он развивает мысль о том, что успех реставрации возможен лишь при том условии, если пределы королевской власти будут точно определены основными законами, изданными в конституционном порядке. Забывая о том, что он сам раньше проповедовал, он пишет: «Всякий, кто посоветует принцам Бурбонского дома провозгласить противоположные намерения, является их врагом и врагом Франции». Так постепенно, под влиянием событий, происходит в умах отдельных представителей крайних течений среди эмиграции известный сдвиг в сторону более умеренных взглядов.

Пока во Франции господствовал террор, говорить о примирении с нею было, конечно, неудобно. Однако после 9 термидора, с падением Робеспьера и прекращением террора, Французская республика утратила до некоторой степени в глазах Европы свой ненавистный характер и стала казаться более приемлемой. Давно уже союзники косо смотрели друг на друга и нехотя, без убеждения, продолжали войну. Теперь со стороны отдельных участников коалиции начались попытки завязать сношения с Францией, найти пути к примирению. Назревший в это время вопрос о третьем и окончательном разделе Польши отвлекал внимание союзников от французских дел и, содействуя обострению взаимных подозрений, постепенно вносил раскол в ряды коалиции.

Девятое термидора. Художник Ж. Дюплесси-Берто

3 января 1795 года между Австрией и Россией был заключен в Петербурге договор о разделе польских владений с обозначением и той части, которую договаривающиеся стороны предполагали предоставить Пруссии. В договоре имелись секретные статьи; в одной из них Россия выражала согласие на то, чтобы Австрия вознаградила себя за счет Франции за те выгоды, которые Россия и Пруссия получили при Втором польском разделе, в котором Австрия, как известно, не участвовала. В случае если бы получить такие «компенсации» во Франции не удалось, Россия заранее давала свое согласие на всякое иное приобретение, могущее служить означенной цели.

Таким образом, тут уже вполне ясно и без прикрас выставлялся принцип, что державы, объединившиеся для борьбы с революцией, почитают себя вправе искать возмещения своих затрат в виде известных земельных приобретений за счет Франции. Нужно отдать справедливость эмигрантам, что призывая иностранцев на помощь для восстановления монархии в своем отечестве, они с подобной точкой зрения никогда не соглашались. Наоборот, они всегда решительно протестовали против всяких попыток расчленения Франции и являлись убежденными защитниками целости и неприкосновенности отечественной территории. «Ничто, – говорит граф Прованский английскому посланнику, лорду Макартни, – не могло бы иметь более рокового влияния на мои дела, как обязательство или