Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Пиренеи, они угрожали Пьемонту. Успехи французского оружия заставляли звучать национальную струну даже в сердцах роялистов, и уже находились между ними такие, которые не только не хотели слышать о каких-либо уступках союзникам, но, наоборот, мечтали сохранить для будущей французской монархии все завоевания республиканских войск.

Людовик XVIII не ограничился оповещением иностранных дворов о своем восшествии на престол, он обратился также и к своему народу. Его Веронский манифест был, однако, не лучше, чем то воззвание, которое он издал полтора года тому назад, когда он принял на себя звание регента: события его ничему не научили. Впрочем, может быть, он именно ввиду тяготевших над ним подозрений в недостаточной преданности принципам чистого монархизма счел нужным несколько усилить тон. Манифест говорил о восстановлении всей полноты королевской власти и всего освященного веками старого строя, предусматривая лишь отмену некоторых злоупотреблений. Он не содержал никаких указаний относительно утверждения в правах собственности приобретателей «национальных имуществ», наконец, он обещал народу прощение его заблуждений, но это прощение не распространялось на цареубийц[68], которые должны были понести заслуженную ими суровую кару. Словом, в этом манифесте всецело сказалось все то же непримиримое отношение претендента и окружавших его лиц к революции и всему созданному ею новому порядку.

Людовик XVIII. Художник Ф. П.С. Жерар

Впрочем, отдельные роялисты шли в этом отношении еще гораздо дальше. Среди эмигрантов открыто говорили о кровавом возмездии, о жестокой расправе с мятежниками, восставшими против своего короля, говорили о казнях и расстрелах, спорили о том, какое количество голов следует отсечь, чтобы очистить атмосферу. Наказать предполагалось не только якобинцев и террористов, но также и умеренных республиканцев и даже конституционалистов. В эмигрантской колонии в Лондоне пользовался большим успехом составленный кем-то список депутатов, которых следует четвертовать, колесовать, повесить или сослать на галеры. Один из эмигрантов предлагал, чтобы возвращение законных властей было ознаменовано 44 000 казней, по одной на каждое городское или сельское управление.

Манифест Людовика XVIII не мог найти сочувственного отклика во Франции. Он ясно показал большинству населения, что ничего хорошего ему возвращение Бурбонов не предвещает. В частности, сторонники монархических взглядов – а таких было еще немало – увидели, что в эмигрантской среде они не встретят ни понимания, ни поддержки. Это заставило их искать сближения с умеренными республиканцами. Громадное большинство населения было недовольно крайностями якобинского режима, многие с нетерпением ожидали, что скажет претендент, но его манифест всех разочаровал: он не только никого не привлек, но многих оттолкнул, и таким образом делу монархизма был нанесен непоправимый ущерб.

Кроме того, этот манифест вызвал неудовольствие и со стороны союзников, в особенности Англии. Английское правительство находило, что следовало бы издать манифест совершенно иного характера: король должен был бы дать определенные заверения относительно будущей конституции, успокоить владельцев национальных имуществ и обещать всеобщую амнистию, из которой были бы исключены лишь некоторые отдельные лица.

В России манифест также не понравился. В беседе с австрийским послом вице-канцлер граф Остерман резко порицал угрожающий тон этого документа, находя, что Людовику XVIII надлежало бы прежде всего постараться приобрести возможно большее количество сторонников во Франции. «Амнистия необходима во всех случаях, так как число виновных велико», – писала и сама Екатерина в одной из своих записок по поводу французских дел.

В Австрии впечатление, произведенное манифестом, было настолько неблагоприятно, что там возникли даже сомнения, насколько Людовик ХVIII может после этого считаться способным к занятию престола. Австрийский двор прямо возбудил вопрос, стоит ли при таких условиях поддерживать его кандидатуру, и не целесообразнее ли будет перенести таковую на его брата, графа д'Артуа, или его племянника, герцога Ангулемского. По этому поводу между австрийской и русской дипломатией происходили довольно любопытные переговоры. Австрия, согласно заявлению графа Кобенцля, стояла на той точке зрения, что возможность восстановления монархии во Франции в значительной мере зависит от личных свойств того лица, которое предназначено к занятию престола; между тем граф Прованский, к сожалению, не сумел внушить к себе того доверия, которое необходимо для создания в самой Франции партии, готовой его поддержать. Права его, разумеется, бесспорны, но если личность его является непреодолимым препятствием для восстановления монархии, то державы, пожертвовавшие своими средствами и жизнью своих подданных для этой цели, казалось бы, имеют право побудить претендента передать свои права кому-либо из его родственников, более способных этими правами воспользоваться. Для союзных же дворов в конце концов безразлично, кто именно из бурбонских принцев восстановил королевскую власть, лишь бы прекратилась анархия. Русский двор, однако, самым решительным образом возражал против подобного взгляда. Екатерина, очевидно умудренная опытом русских дворцовых переворотов, явилась убежденной защитницей самого строгого легитимизма.

Императрица полагала, как сказал австрийскому послу граф Морков, что «выбор даже среди членов королевского дома другого принца, чем тот, кому престол принадлежит по праву рожденья, был бы уже покушением на наследственность престола, что лишь утвердило бы народы в той мысли, которую им стараются внушить революционеры, а именно: что возможны какие-либо уклонения от установленного порядка престолонаследия». Так говорила императрица, в свое время восприявшая всероссийский императорский престол «по всеобщему и единогласному наших верных подданных желанию и прошению», как значилось в рескрипте 1762 года. Но с тех пор времена переменились, и в споре с представителем старейшей в Европе династии, считавшим возможным в данном случае руководствоваться соображениями целесообразности, именно Екатерина твердо отстаивала незыблемость принципа законного престолонаследия.

А.И. Морков. Неизвестный художник

В результате этих переговоров русское мнение одержало верх; вопрос об изменении кандидатуры был снят с очереди, и державы ограничились тем, что постарались воздействовать на претендента в духе большей умеренности и благоразумия. Но Людовик XVIII никаким воздействиям не поддавался. Он твердо верил в свое королевское призвание и не допускал мысли, чтобы иностранцы могли вмешиваться в его отношения к своему народу. Уверенность эта, поддерживавшая его в трудные минуты его существования, была настолько велика, что даже теперь, в Вероне, среди всех невзгод, разочарований и осложнений, он серьезно занимался вопросом о своем будущем короновании. Из Парижа он выписывал себе через своих агентов описания церемониала коронации своих предшественников на французском престоле, приказывая, в случае невозможности получить эти книги, хотя бы тайно снять с них копии в библиотеке. А верный д'Аваре в это время разыскивал для него подходящего белого коня, этот необходимый атрибут всякого торжественного въезда в столицу. Коня нужно было найти смирного, – и в этом при желании можно усмотреть известный символизм, – так как королю из-за подагры