Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

берегах Шотландии и оттуда тайком перевезли в полуразрушенный замок шотландских королей Голи-Руд, в окрестностях Эдинбурга. Там он был в безопасности: пока он не выходил за пределы парка, окружавшего этот замок, кредиторы не могли наложить на него руку. Только по воскресным дням, когда закон о должниках теряет свою силу, принц мог свободно передвигаться, чем он и пользовался, чтобы кататься по окрестностям и посещать кое-кого из владельцев соседних замков. В замке принц занимал лишь несколько комнат, остальная часть этого мрачного здания была необитаема. Небольшая колония, центром которой была мадам де Поластрон, разместилась кое-как в соседних домах. Английское правительство назначило принцу пенсию в 500 фунтов в месяц и обоим его сыновьям вместе – 300 фунтов в месяц[69]. Эти суммы, часть которых уходила на поддержку его приверженцев, обеспечивали принцу хотя и далеко не роскошное, но все же безбедное существование. Принц жил размеренной провинциальной жизнью, с обязательной партией виста по вечерам, среди небольшого замкнутого круга друзей и милых дам. Политическая деятельность его сводилась к поддержанию кое-каких сношений с роялистами во Франции да к соперничеству с братом из-за первенствующего влияния среди эмиграции. В Голи-Руде он прожил до 1799 года, когда, благодаря соглашению с кредиторами, ему удалось перебраться в Лондон.

20 июня 1795 г. были расстреляны республиканцами роялисты, захваченные на Киберонском полуострове, а два дня спустя испанский король, член Бурбонской династии и близкий родственник казненного французского монарха, заключил через своего представителя в Базеле мир с Французской республикой. За мирным договором вскоре последовало соглашение о союзе между Испанией и Францией. Так постепенно распадалась коалиция королей.

В свое время, когда начиналась борьба между этой коалицией и Французской революцией, и с той и с другой стороны были выставлены самые красивые, самые пышные лозунги. Союзники вооружались во имя спасения монархического принципа, которому угрожала гидра революции, они готовились выступить на защиту попранных прав, покарать мятежников, восставших против своего законного государя, спасти французскую королевскую семью и восстановить «престол и алтари». Словом, это был какой-то крестовый поход монархов и их приверженцев. Все это кончилось, как мы видели, отчасти примирением с «нечестивыми режисидами», отчасти разговорами о захвате и разделе французских территорий под видом компенсаций.

Дворец Холируд. Старинная гравюра

Французы, в свою очередь, говорили о братстве народов, заранее отказываясь от всяких завоевательных целей, они собирались нести в соседние страны «евангелие свободы», низвергнуть тиранов и освободить народы от сковывающих их цепей феодального рабства. В действительности же, когда французские войска в своем победоносном натиске захватили чужие земли, то эти области подверглись самой суровой, самой беспощадной эксплуатации. Франция была разорена войною и революцией, и покоренные страны должны были давать ей все то, в чем она нуждалась. Население должно было уплачивать громадные контрибуции и совершенно произвольные налоги; все казенное имущество подвергалось конфискации; продовольствие, металлы, всякого рода сырье – все это отбиралось и направлялось во Францию; если французы что-либо и платили, то исключительно обесцененными ассигнациями. «Никогда, даже при самых худших тиранах, Филиппе II, Людовике ХIV, Бельгия не подвергалась столь жестоким притеснениям», – жалуется приехавшая в Париж делегация от города Гента. Правда, представители Французской республики действовали по известным демократическим принципам, являвшимся своего рода новостью: предписано было, по возможности, щадить крестьян, мелких ремесленников и вообще неимущее население, с тем чтобы вся тяжесть взысканий падала на богатые и привилегированные классы. В этом была некоторая система, но в конечном итоге она приводила к тому, что, ввиду разорения состоятельных слоев, остальное население лишалось значительной доли своих заработков. Таким образом, подобная систематическая эксплуатация являлась, пожалуй, не меньшим бедствием для страны, чем простой военный грабеж. А что касается независимости народов, их священного права распоряжаться своей собственной судьбой, то французы без стеснения присоединяли к себе соседние области и раздвигали свои государственные границы согласно своим политическим видам, совершенно не заботясь о согласии местного населения.

В этой жестокой схватке свирепых национальных эгоизмов небольшая кучка эмигрантов, – так называемая армия Конде, – оказавшаяся в незавидном положении наемного войска и продолжавшая самоотверженно сражаться во имя идей и принципов, производит впечатление каких-то донкихотов. Идеи, которые они хотят навязать своим соотечественникам, являются уже отжившими: идеалы абсолютной монархии и феодального строя больше не находят отклика во Франции. «Всего три года прошло, с тех пор как пала монархия, а кажется, что она погибла уже столетия тому назад», – пишет один из современников. И в этом роковом недоразумении заключается одна из главных основ той трагедии, которую пришлось пережить эмиграции.

Одно время – это было летом 1795 года – счастье как будто улыбнулось герцогу Конде; казалось, что ему суждено сыграть историческую роль: при помощи, правда, довольно подозрительных посредников ему удалось войти в сношения с главнокомандующим французской Рейнской и Мозельской армией, генералом Пишегрю. Последний был недоволен республикой, не верил в прочность республиканского строя и не прочь был способствовать восстановлению монархии. Но если он даже был готов изменить республиканскому правительству, то он все же отнюдь не хотел сделаться предателем своего отечества. Между тем Конде был слишком тесно связан с австрийцами, и осуществление заговора требовало их содействия. Несколько месяцев продолжались тайные сношения между Конде и Пишегрю; за это время посредники сумели выманить у английского политического агента, также заинтересовавшегося этим делом, крупные суммы под предлогом необходимости подкупить разных лиц. В конце концов переговоры оборвались, не приведя ни к какому результату. Пишегрю подал в отставку и уехал в Париж.

Трудно было герцогу Конде с его независимым характером, с его, быть может, несколько своеобразной, но несомненно искренней и горячей любовью к родине, применяться к условиям службы в составе австрийской армии. Между ним и австрийскими генералами постоянно возникали трения по разным поводам, как например, когда он отказался присутствовать на благодарственном молебне по случаю взятия австрийцами Манхейма: он сражался против насильников, захвативших власть в его отечестве, но не желал праздновать захват австрийцами той крепости, которая недавно была завоевана французскими войсками. Именно в подобных случаях сразу обнаруживалась вся двойственность того положения, в котором оказалась эмигрантская армия. Ко всем прочим недоразумениям присоединялись еще материальные заботы: австрийцы платили скупо и с большими задержками; армия Конде нуждалась в самом необходимом. Герцог пожертвовал последними остатками своего личного состояния, герцогиня Монакская отдала все свои драгоценности, и теперь они больше уже ничем не могли помочь. «Если какое-нибудь верное денежное пособие не свалится на меня с неба, то я принужден буду, во-первых, продать своих лошадей и продолжать службу в пешем