Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

К соображениям политическим, побуждавшим императрицу поддерживать эмигрантов, примешивается еще и другой мотив. Екатерине, из маленькой Анхальт-Цербстской принцессы ставшей повелительницей могущественной Российской империи, несомненно, приятно было оказывать покровительство членам одной из старейших королевских династий в Европе и их приверженцам. Еще Людовик XV относился к русскому двору несколько свысока, а теперь его же внуки всячески заискивали перед Екатериной, на нее возлагали главные свои надежды… «Боже мой, – пишет она Гримму, – кто бы мог сказать, что одним из самых стойких сторонников внуков Людовика XV, моего недруга, или, вернее сказать, министры коего были моими недругами, это буду я». Самолюбию ее, конечно, льстило, что представители знатнейших французских родов Монморанси, Тулуз, Лаваль, Ришелье, Брольи, Ла Тремуй, Крюссоль, Рошешуар, Полиньяк, Дама и многие другие ищут пристанища при русском дворе, окружают ее престол, добиваются ее милостей. «Петербург начинает становиться сборным пунктом всех громких имен, преследуемых во Франции», – пишет Екатерина принцу де Линю, и тут же с видимым удовольствием перечисляет некоторые из этих имен, «здесь теперь и Монморанси, и Ришелье, и Тулуз, потомок старинных графов Тулузских, – говорит она, – у нас они найдут если и не много развлечений, то, по крайней мере, верный и спокойный приют».

Герцог Шартрский Луи-Филипп. Художник Л. Конье

Екатерина не только любит оказывать покровительство, она любит, чтобы об этом знали; ввиду своих постоянных забот о французских эмигрантах она сама себя называет Madame la Ressource; «она хочет слыть во всей Европе столь милостивою, что будто никто, обращаясь к ней, не получает отказа», – пишет про нее сардинский посланник при русском дворе. Эмигранты же являются лучшими герольдами ее славы. Подобно тому как раньше обласканные ею французские философы восхваляли ее в своих произведениях и прославляли блеск ее царствования, так теперь облагодетельствованные ею эмигранты разносят по всей Европе весть о великолепии и щедрости Северной Семирамиды. Екатерина любила, по выражению Пушкина, «дым парижского кадила».

Наконец, Екатерина, имела основание рассчитывать, что в некоторых случаях эмигранты могут принести пользу на государственной, особенно на военной службе. Действительно, несколько эмигрантов с отличием сражались в рядах русских войск. В области гражданского управления выделились, правда, лишь немногие, но зато среди этих немногих встречаются такие имена, как Ришелье и Ланжерон, прославившиеся также и воинскими подвигами.

Таким образом, основания, побуждавшие Екатерину так милостиво принимать эмигрантов, были, как мы видим, довольно сложны и разнообразны.

Для того чтобы показать, как складывалась в России жизнь тех французских эмигрантов, которые удостоились внимания императрицы, мы остановимся на примере нескольких отдельных лиц. Нужно, впрочем, иметь в виду, что эти примеры являются типичными лишь для сравнительно небольшой группы эмигрантов. Это та группа, на которую преимущественно падали лучи царской милости, которая была больше всего на виду и о которой поэтому больше сохранилось воспоминаний. Наряду с нею было, разумеется, много и много других эмигрантов, которым приходилось жить в несравненно более тяжелых условиях, о существовании которых, однако, именно ввиду его серости и будничности, делавших его незаметным для современников, до нас дошло гораздо меньше известий.

Глава XII

Стремление попасть в русские войска стало проявляться в рядах французской молодежи не только со времени революции. Отдельных французских волонтеров мы встречаем на русской военной службе и раньше. Мирный строй жизни во Франции не давал выхода их юношеской энергии, их жажде подвигов и приключений. Не находя удовлетворения в праздном безделье придворной жизни и не умея найти другого применения своим силам, они шли туда, где еще представлялся случай показать свою отвагу в бою с неприятелем. Отчасти это были лица с небезупречным прошлым: какой-нибудь громкий скандал, карточные долги, дуэль, окончившаяся убийством противника – вот что подчас заставляло их скрываться за границу. Иногда это были молодые, горячие головы, увлекавшиеся идеями освобождения угнетенных народов. Как раньше они шли в Америку сражаться за независимость Соединенных Штатов, так теперь, после заключения мира с Англией, они стремились в Россию воевать против турок в туманных мечтах об освобождении Греции из-под турецкого ига. Слава Северной Семирамиды, рассказы о сказочной роскоши Потемкина, о подвигах и причудах Суворова неотразимо действовали на воображение этой молодежи. Между тем подобное стремление в Россию совершенно не соответствовало официальным видам французского правительства, склонного поддерживать Оттоманскую Порту, и мы присутствуем при странном зрелище, как французские инженеры, посланные правительством, помогают туркам укреплять и вооружать их крепости в то самое время, как французские добровольцы в русских войсках готовятся эти же крепости штурмовать.

При таких условиях понятно, что французским офицерам не так легко было получить от своего правительства разрешение на поездку в Россию, чтобы сражаться в рядах русской армии. Но некоторым из них все же удавалось преодолеть все препятствия. Их, конечно, нельзя назвать эмигрантами: не политические события на родине, с которой они, впрочем, и не порывали связи, являлись причиной их выезда, они отправлялись на чужбину в поисках приключений и военной славы; это были лишь предшественники эмигрантов, они показали им путь в далекую Россию, и, когда во Франции вспыхнуло восстание, за ними потянулись в Россию другие, которых революция вынуждала бежать из отечества и искать прибежища под чужими знаменами.

Одним из таких предшественников эмигрантов был, между прочим, граф Роже де Дама, которого мы уже встречали в Петербурге в свите графа д'Артуа. История его поездки в Россию и его участия в турецкой кампании 1787–1791 годов, рассказанная им в его воспоминаниях, изобилует характерными подробностями, ярко рисующими отношение русского двора и военного начальства к подобным молодым иностранным искателям приключений.

Осенью 1787 года 22-летний юноша Роже де Дама, капитан Королевского полка, будучи в отпуску в провинции, прочел в газете, что Россия объявила войну Турции и что его личный приятель, принц Шарль де Линь, прибыл в главную квартиру Потемкина в Елизаветград на пути в действующую армию. Эти известия произвели на него ошеломляющее впечатление; он тут же решил последовать примеру своего друга. Не надеясь получить отпуск и предвидя возражения со стороны семьи, он тайком уехал из Парижа, снабженный паспортом только до Берлина и с несколькими сотнями червонцев в кармане, которые ему удалось занять у знакомого банкира. В Берлине принц Генрих Прусский дал ему рекомендательное письмо к Штакельбергу, русскому посланнику в Польше, а последний дал ему паспорт под чужим именем для проезда в Елизаветград, куда Дама наконец добрался ровно через