Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

в следующих выражениях рекомендовала его князю Таврическому: «По заключении мира с королем шведским французский волонтер, служивший на гребной нашей флотилии, полковник граф Ланжерон, просил меня дозволения ему ехать в армию нашу, под вашим главным предводительством находящуюся, в чем видя его желание, отказать причины не находила, а как он везде оказал, паче при Биоркском прогнании шведского гребного флота, приличные его благородству поступки и храбрость, лично же отнюдь не заражен народа своего нынешнею обществу зловредною пагубою, но оную оплакивает при всяком случае; того рассудила за благо ему сие для него рекомендательное письмо начертать; окажи ему приязненный прием; он со временем в своей земле будет один из тех, кои стараться станут о восстановлении королевской власти непременно».

По дороге из Петербурга на юг Ланжерон на одной из станций перегнал графиню Головину, спешившую в армию, чтобы навестить мужа. В своих воспоминаниях эта последняя несколькими живыми чертами обрисовывает образ беспечного и весьма предприимчивого офицера, каким в то время был Ланжерон. «Мне было двадцать два года, – пишет она, – я была полна здоровья и мужества. В некотором расстоянии от Витебска я вышла из кареты, пока перепрягали лошадей; я вошла в какой-то барак, села на стол, так как стулья все были сломаны, и велела распустить несколько таблеток бульона, чтобы подкрепить свои силы. Вдруг с шумом и треском появляется военный, который передает мне письмо и большой пакет. Я была страшно обрадована, узнав почерк моей матери[75], и забыла о том, кто мне привез эти вещи. Но, оправившись от волнения, я узнала графа Ланжерона, французского эмигранта, который отправлялся волонтером в армию. Я его встречала в Петербурге у графа Кобенцля и у принцессы Нассау-Зиген.

Поблагодарив его, я снова села на стол, чтобы кончить свой бульон, на который он смотрел жадными глазами, но который я поспешила проглотить, чтобы ему показать, что я не склонна с ним поделиться, что я не нуждаюсь в его посещении и что он может удалиться. Он это и сделал»… Но дверь в соседнюю комнату была открыта, и графиня могла видеть, как он кушал, не переставая ходить и все время заглядывая в ее сторону. Наутро графиня прибыла в Шклов, резиденцию бывшего фаворита Екатерины графа Зорича; только успела она въехать на почтовый двор, как у окон ее кареты появились справа Ланжерон, уже успевший снова ее обогнать, слева другой французский офицер, «оба в папильотках до ушей и в утренних пеньюарах, изливались в извинениях, что они осмелились показаться в таком виде». Графиня не могла не рассмеяться и, склоняясь на убедительные просьбы тут же пришедшего ее приветствовать гостеприимного хозяина и владельца Шклова, согласилась остаться обедать. За обедом, поданным с большой роскошью, на котором присутствовали свыше шестидесяти гостей, Ланжерон продолжал ухаживать за графиней. Но этим дело не ограничилось. Через два дня после отъезда из Шклова графиня Головина получила «очень почтительное» письмо от Ланжерона с приложением посвященного ей послания в стихах его сочинения. А вскоре после того уже поблизости Кременчуга он сам опять ее нагнал. Узнав, что она не очень оценила его произведение, он ей рассказал, что писал эти стихи в самом мрачном настроении духа, так как только что получил известие из Парижа, что жена его находится при смерти. Тут же он попросил дать ему рекомендательные письма к мужу графини и к княгине Долгорукой[76], которая в это время пользовалась особым расположением Потемкина. «Я его рекомендовала, – пишет графиня Головина, – как поэта, как рыцаря, который ищет приключений и их не находит, и как чувствительного мужа, оплакивающего смертельную болезнь своей жены, сочиняя стихи. Он со мной простился. Когда я садилась в карету, мне передали громадный арбуз с новыми стихами графа Ланжерона. По счастью, они оказались последними».

По приезде в армию Потемкина Ланжерон на первых порах был встречен довольно холодно. Между черноморским и балтийским фронтом существовало сильное соревнование, почти соперничество, и в южной армии недружелюбно смотрели на тех, кто приезжал туда из армии, сражавшейся против шведов. К тому же о Ланжероне, как и о многих иностранцах, ходили кое-какие неблагоприятные слухи, в данном случае, по-видимому, не имевшие никакого основания: передавали, будто он дурно обходился со своей женой, что будто бы и было одной из причин ее тяжелой болезни, чго у него на совести какая-то дуэль с роковым исходом и т. п. Однако все эти шероховатости быстро сгладились; Роже де Дама представил своего соотечественника Светлейшему, последний, прочтя рескрипт императрицы, милостиво кивнул ему головой, и этого было достаточно, чтобы заставить умолкнуть всех недоброжелателей.

Недолго пробыл Ланжерон в лагере Потемкина. Здоровье его жены, которая, казалось, начала поправляться, вновь резко ухудшилось. Узнав об этом, он немедленно выехал на родину, но уже через несколько дней получил в пути известие, что она скончалась. Спешить было больше некуда, он остановился в Вене. Здесь совершенно случайно дошедшие до него вести из России побудили его принять внезапное решение, предопределившее всю его дальнейшую судьбу. Однажды он обедал у своего приятеля, молодого принца де Линя, также покинувшего в это время русские войска, вместе с другим молодым французским офицером, герцогом Ришелье[77], с которым Ланжерон очень подружился за время своего пребывания в Вене. Во время обеда в столовую был введен только что приехавший в Вену русский курьер, привезший отцу принца де Линя письма из главной квартиры Потемкина. Спрошенный о новостях с театра войны, он рассказал, что русские готовятся к решительным действиям и что будто бы предстоит штурм Измаила. Этого было достаточно, чтобы воспламенить молодых людей. Они вскочили из-за стола, схватились за руки и поклялись, что примут участие в этом знаменательном деле. На третий день после этого все трое спешно выехали из Вены и, не останавливаясь ни днем ни ночью, не обращая внимания на осеннюю распутицу, помчались в Бессарабию. Через десять дней они были уже в русской главной квартире, находившейся в то время в Бендерах.

А.Ф. Ланжерон. Художник Дж. Доу

Первый, кого они здесь встретили, был граф Роже де Дама, уже успевший вновь отличиться при взятии Килии. Ришелье, впервые очутившийся среди русских войск, был совершенно поражен всем, что он видел вокруг себя; громадное впечатление произвел на него и сам Потемкин, которому поспешил представить его Дама. «Необычайное зрелище представилось моим глазам, когда я был введен в покои князя, – рассказывает Ришелье в своей записке, посвященной этой эпохе его жизни, – диван, покрытый золотой парчой под роскошным балдахином,