Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

благополучно встретил всю свою семью в Кенигсберге. Отдохнув там несколько дней, они все вместе тронулись в дальнейший путь. Однако полученное ими в Риге известие о казни короля заставило Эстерхази поспешить в Петербург. Его супруга и дети следовали за ним более медленно; из Риги и до самого Петербурга их сопровождал один из адъютантов лифляндского генерал-губернатора, князя Репнина.

Вскоре по приезде в столицу графиня Эстерхази была представлена императрице и всей царской фамилии. Встреченная Екатериной чрезвычайно ласково, она удостоилась с ее стороны самого милостивого внимания. В первые же дни она получила несколько подарков, выбор которых свидетельствовал об особой предупредительности государыни. Так, например, видя, что обоих супругов тревожит вопрос о придворных туалетах графини, Екатерина заказала для нее шесть великолепных нарядов, именно таких, какие требовались для приемов при дворе. Словом, с первых же шагов графиня могла убедиться, что муж ее был прав, уговаривая ее ехать в Петербург.

Почти ежедневно беседуя с Екатериной о французских делах, передавая ей различные ходатайства принцев, Эстерхази видел, с каким вниманием она следила за этими делами, как она сама лично входила в обсуждение нужд эмигрантов. «Она принимает вполне искреннее участие в несчастиях Франции и в судьбе нашего государя, – отмечает он. – Не нужно себя обманывать, – пишет он после Вальми, – наши принцы и наше дворянство не имеют другого прибежища, кроме добрых услуг и влияния государыни, благодаря которой Франция была бы уже спасена, если бы другие ей поверили и последовали ее мудрым советам». «Если Франция будет спасена, – говорит он дальше, – то ты увидишь, что она будет спасена ею (т. е. Екатериной); она никогда не отказывается от своих слов, она единственный монарх, который оставался последовательным в наших делах». Подобная оценка со стороны лица, имевшего возможность так близко наблюдать императрицу и к тому же непосредственно заинтересованного в этих вопросах, несомненно, заслуживает быть отмеченной.

Пребывание графа д'Артуа в Петербурге[83] было последним случаем, когда Эстерхази пришлось выступать в качестве официального представителя бурбонских принцев. С отъездом графа д'Артуа дипломатическая миссия Эстерхази в сущности кончилась. Сами принцы, представителем которых он состоял, сошли со сцены, и, следовательно, ему некого было больше представлять при петербургском дворе, хотя фактически он и не был отозван. Однако надежды его оправдались: благодаря щедрости императрицы дальнейшее существование его было широко обеспечено, и он мог спокойно поселиться в Петербурге вместе со всей своей семьей.

Первоначально Эстерхази снял помещение в доме, некогда принадлежавшем князю Потемкину, на канале Бауэра (Екатерининский канал)[84], но вскоре он получил возможность переехать в собственный дом. 14 сентября 1793 года последовал рескрипт на имя петербургского губернатора генерала Турчанинова следующего содержания: «Петр Иванович, крепость на домы, купленные вами по повелению моему у камер-юнкера князя Алексея Голицына, так как и самые те домы, отдайте находящемуся здесь королевской французской службы генерал-майору графу Эстерхазию в собственность». По сведениям Ростопчина, дома эти стоили 24 000 рублей. Таким образом был разрешен вопрос о помещении, что же касается денежных средств, то из донесения саксонского резидента Гельбига мы узнаем, что «Эстерхази получает от императрицы по 10 000 рублей в год, не считая прочих выгод, какими он пользуется, как например, что он в течение всего лета получает продовольствие для всего своего дома из придворной конторы». По сведениям Ростопчина, годовое содержание Эстерхази было впоследствии доведено до 15 000 рублей в год.

В одном из своих писем к графу С.Р. Воронцову Ростопчин дает следующее описание жизни семьи Эстерхази в России: «Эстерхази овладел умом г. Зубова и пользуется своим влиянием, чтобы обеспечить свою судьбу, он в одинаково хороших отношениях со всеми дворами; он проповедует самовластье великому князю, приписывая бедствия Франции излишней любви короля к народу… он имеет хорошую дачу близ Царского Села, где живет с семейством, состоящим из жены, добрейшей женщины, занятой исключительно своими детьми, и сына, пресловутого Валентина, офицера конной гвардии, баловня императрицы, мальчика восьми лет, большого шалуна и буяна, очень избалованного, который уже слишком вошел в моду». В одном из писем Екатерины к Гримму мы находим следующий отзыв: «У графа Эстерхази сын 9 лет, который очень много обещает в будущем; это мой большой друг, и он никогда не бывает так счастлив, как когда он со мною». Что для Эстерхази расположение императрицы к его сыну являлось одним из козырей в его игре, которым он отнюдь не стеснялся пользоваться, это явствует из его переписки с женою во время поездки в Польшу. «Оставаться самой всегда на заднем плане и просить у Зубова через Валентина или заставлять его сказать, по какой причине ты не сделала того или иного, это лучше, чем просить самой, если ответ мог бы поставить тебя в неловкое положение», – вот какие полезные наставления дает Эстерхази своей супруге[85]. Рассказывают, между прочим, что Екатерина забавлялась, слушая, как этот мальчик распевал известную революционную песню «Ça ira». «Две дочери Эстерхази, – продолжает Ростопчин, – еще слишком малы, чтобы иметь какое-нибудь значение, но их также находят забавными, потому что они говорят по-французски».

Ростопчин, вообще крайне отрицательно относившийся к французам-эмигрантам, по своему обыкновению чрезвычайно резко отзывается об Эстерхази. «Наш граф Эстерхази великий говорун, занимает женщин целый день своим отчаянием насчет судьбы короля, – пишет он, – эти сетования, заранее придуманные ночью, производят большое впечатление и заслужили ему название человека чувствительного…» «С этого человека личина окончательно снята, и злонамеренность его стала всем известна, – сообщает он несколько позже. – Под его брюзгливою и грубоватою внешностью предполагали правдивую и чувствительную душу и с удовольствием видели француза в непривычном образе; но теперь в нем разочаровались: это величайший проныра на свете». В частности, Ростопчин ставит в вину Эстерхази то, что, будучи грубым эгоистом и цепляясь за свое положение, он всячески старается оттеснить других эмигрантов и очернить их в глазах императрицы, видя в них возможных соперников. В том же самом обвиняют его, как мы уже видели, Ришелье, а также Ланжерон и некоторые другие эмигранты. Так, влиянию Эстерхази приписывали неожиданный отъезд молодого де Сомбреля[86], которого Екатерина приглашала остаться на русской службе. Обвинения эти несомненно являются в значительной степени основательными. Эстерхази отлично умел использовать все открывающиеся перед ним возможности, очень дорожил своим собственным благополучием и отнюдь не был склонен с кем бы то ни было им делиться. Весьма вероятно, что он относился не очень доброжелательно к некоторым из своих соотечественников. Но, с другой стороны, нужно войти и в его положение. Он сам еще в ноябре 1792 г. совершенно откровенно писал