Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

им свои услуги. От них он ожидает в свою очередь заступничества перед русской императрицей. Очевидно, в нем постепенно зреет мысль, что в случае какой-либо катастрофы Россия и для него лично явится самым надежным убежищем. Между тем в Париже его поведение стало вызывать некоторые подозрения, на него поступило несколько доносов, и Дюмурье, занимавший в то время пост министра иностранных дел, осенью 1791 года признал необходимым заменить Шуазеля как человека, слишком тесно связанного со старым режимом, другим лицом, давшим более определенные доказательства своей революционной благонадежности.

Шуазель сперва решил было не подчиняться приказу о своем отозвании, но, на его несчастье, при отступлении коалиционных войск после сражения при Вальми значительная часть их походной канцелярии попала в руки республиканцев; среди бумаг оказалась и вся переписка Шуазеля с принцами. В Париже против него немедленно был составлен обвинительный акт. Известие об этом, дошедшее до Константинополя, совершенно подорвало его положение среди тамошних его соотечественников. Некоторыми членами французской колонии, к которым присоединились моряки со стоявших на Босфоре французских судов, было предъявлено требование о немедленном его удалении. Шуазель убедился, что дальнейшее его пребывание в Турции становится небезопасным. Погрузив все свои художественные сокровища и свою серебряную посуду на корабль, он сам ночью верхом, под охраной трех русских офицеров и нескольких верных албанцев, тайком выбрался из Константинополя и направился через Трансильванию в Россию.

Шуазелю предшествовала его репутация литератора, ученого, знатока искусства. Поэтому известие о предстоящем прибытии столь замечательнаго человека вызвало в петербургском придворном обществе большой интерес. Даже сама Екатерина, ранее весьма резко критиковавшая произведение Шуазеля, по-видимому, поддалась общему увлечению. «Никогда никого не ожидали с таким нетерпением, – рассказывает граф Головкин. – Я помню, в Царском Селе, когда я шел навстречу императрице, спускавшейся по маленькой лестнице с колоннады в сопровождении принца Нассау-Зигена, она крикнула мне издалека: „Отгадайте, кого мы увидим здесь через шесть недель. Это граф де Шуазель-Гуффье; мне сообщают, что, может быть, он будет здесь уже и раньше и что он уже находится на нашей территории“. Это было сказано с такой живостью, какую я мог объяснить лишь его литературной славой, соблазнившей фаворита графа Зубова, а также тем расположением, которое императрица всегда питала к парижским остроумцам».

Мари Габриэль Флоран Огюст де Шуазель-Гуфье. Художник Л.Л. Буальи

Шуазель-Гуффье прибыл в Петербург весной 1793 года. Императрица встретила его чрезвычайно милостиво. «Между славными врагами после окончания сражения всякие раздоры прекращаются, и они отдают друг другу должное, – сказала она, – вы исполнили свой долг, вы разыграли свою игру, а я, с своей стороны, вела мою маленькую ладью как можно лучше». «Представлен и хорошо принят граф Шуазель-Гуффье, бывший короля французского министр в Цареграде и оттуда приехавший прямо к нам. Ему дают пенсию, как Сен-Присту и Сенак-де-Мельяну», – отмечает 19 июня в своем дневнике Храповицкий.

Одним из первых лиц, которого Шуазель встретил при дворе Екатерины, был его предшественник на посту французского посла в Турции, граф де Сен-При. Шуазель счел долгом публично извиниться перед ним за свое невежливое поведение в Константинополе. Таким образом, волею судеб, былые соперники, которые оба в свое время должны были на берегах Босфора противодействовать намерениям русской императрицы, теперь сошлись у ее престола, принужденные искать ее защиты и покровительства.

Первое появление Шуазеля при дворе вызвало некоторое разочарование. Согласно общему мнению, он далеко не оправдал тех ожиданий, с которыми он был встречен. Наружность его не располагала в его пользу. «Он был маленького роста, широкоплеч, громадные, всклокоченные брови придавали его лбу вид матраса, из которого вылезает шерсть, – пишет граф Головкин, – его маленький нос напоминал клюв попугая, у него было что-то деланое во взгляде, разгоряченный цвет лица, больше хитрости, чем ума, в лице; развязные манеры плохо прикрывали его смущение; к тому же у него не было никакой ленты, никакого ордена, кроме маленького креста Св. Людовика в петлице… Так как прошло уже несколько лет, с тех пор как он покинул Францию, этот вечный предмет всех разговоров того времени, то его рассказы показались неинтересными». Весьма нелестно отзывается о нем и графиня Головина. «Я не знала никого, кто бы в такой степени, как г. де Шуазель, обладал даром слез, – пишет она, – я еще помню его представление в Царском Селе; при каждом слове, которое ему говорила ее величество, его мигающие глазки наполнялись слезами. Посаженный за столом напротив императрицы, он не спускал с нее глаз; однако его растроганный, покорный и почтительный вид не мог вполне скрыть плутовства, свойственного мелким душам». Словом, вначале он не имел успеха в придворном обществе. С своей стороны, Эстерхази, сразу почуявший в нем возможного соперника, старался его потопить. «Эстерхази теперь в большом затруднении по случаю прибытия графа Шуазеля-Гуффье, – отмечает Ростопчин, – граф Шуазель, бывший посол, заискивает милости, но Эстерхази слишком опасается его и не допустит достигнуть цели».

Довольно быстро, однако, Шуаззелю удалось рассеять создавшееся против него предубеждение. «Вначале Екатерине нравилось ставить его в затруднительное положение, задавая ему вопросы о некоторых эпизодах его политической деятельности, на которые трудно было отвечать, по крайней мере в Петербурге, – рассказывает современник, – это было испытание его остроумия; он удачно выбрался из расставленных ему сетей». Екатерина оценила его находчивость и разносторонние познания и стала относиться к нему с большей благосклонностью. «Новопришедший начинает нравиться, – сообщает Ростопчин, – его принимают с большим отличием; недавно он получил в подарок 2000 червонцев». Такая же сумма была назначена ему в виде пожизненной пенсии. Таким образом, он лично мог считать себя широко обеспеченным, тем более что его жене, оставшейся во Франции, каким-то образом удалось сохранить значительную часть их состояния. Во всяком случае то, что он получил в России, далеко покрывало те потери, которые он потерпел во Франции. Но заботы Екатерины этим не ограничились: старший сын его был произведен в поручики гвардии[92], а младший – принят в кадетский корпус.

Не пользуясь такой исключительной близостью к императрице, как Эстерхази, Шуазель все же постоянно бывал при дворе. Екатерина нередко с ним беседовала совершенно запросто и иногда затрагивала в этих беседах вопросы, лично ее близко касавшиеся. Так, например, однажды, в конце 1794 года, императрица вызвала к себе Шуазеля и, показывая ему французский памфлет, в котором на нее взводилось обвинение в соучастии в убийстве Петра III, заявила ему: «Эти французы совершенно помешались; я, конечно, не обязана давать никаких объяснений, но я вам клянусь перед Богом, что я никогда никого не приказывала убивать, слышите ли вы, никого!» Возможно,