Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

что это было сказано с особой целью, быть может, императрица рассчитывала, что Шуазель, благодаря своим связям в литературном мире Парижа, сумеет опровергнуть эту клевету, – как бы то ни было разговор императрицы с французским эмигрантом на столь щекотливую тему может служить доказательством того доверия, которого Екатерина его удостаивала, и тех непринужденных отношений, которые между ними установились.

Конечно, и в обществе не замедлили признать, что первое впечатление было неправильным и что, в действительности, граф Шуазель обладает большими достоинствами. «Г. Шуазель-отец имеет приятные черты лица, – пишет Ростопчин (этот отзыв несколько расходится с вышеприведенным описанием его наружности), – он говорит хорошо, но с некоторой наклонностью к высокопарным выражениям; ответы его быстры, и, когда представляется случай, он всегда умеет вставить кстати какую-нибудь любезность». Шуазель старался воскресить на берегах Невы несколько уже поблекшее искусство легкой, приятной и остроумной беседы, когда-то процветавшее в парижских салонах дореволюционной эпохи. «Невозможно было говорить более приятно и более поучительно, чем он, о всем, что касалось искусства», – говорит Головкин. Шуазель и сам прекрасно рисовал и настолько этим увлекался, что когда был занят рисованием, то забывал про важнейшие дела.

Вскоре его художественные склонности нашли широкое применение. Шуазель был одним из поклонников княгини Прасковьи Андреевны Голицыной, урожденной графини Шуваловой, дочери гофмейстерины молодой великокняжеской четы и супруги одного из светских «львов» того времени, князя М.А. Голицына. «Граф Шуазель был до такой степени безумно в нее влюблен, – пишет мадам Виже-Лебрен, – что капризы и странности, которые ему приходилось переносить, только усиливали его любовь». Ухаживанье Шуазеля, по-видимому, увенчалось успехом, и вот, как результат этого романа, возбудившего немало толков в петербургском обществе, Голицынский дворец, благодаря тонкому вкусу Шуазеля и его познаниям в области искусства, понемногу превратился в настоящий художественный музей.

Таким образом, Шуазель в скором времени занял прочное и вполне определенное положение, и при дворе, и в петербургском свете; графу Эстерхази пришлось примириться с тем, что во всех вопросах, касающихся эмигрантов, голос новоприбывшего его соотечественника получил значительное влияние. Не всегда выступления Шуазеля по этим вопросам бывали удачны, иногда он слишком легкомысленно, слишком поверхностно относился к вопросам, требовавшим большей осторожности. Так, например, по его просьбе несколько французских офицеров было принято на службу в наш черноморский флот. Шуазель поручился за их порядочность. Между тем, как уверяет С.Р. Воронцов, некоторые из них оказались якобинцами, намеревавшимися сжечь наши корабли, что будто бы было доказано их письмами, которые удалось перехватить. Подобные отдельные неудачные случаи, однако, уже не могли подорвать его положения.

П.А. Голицына. Художник А.П. Брюллов

При раздаче польских земель не был забыт и Шуазель; ему было пожаловано поместье близ границы Галиции. Рассказывают, что он окольными путями сам намекнул на желательность получить именно данную землю, которая в его глазах имела то преимущество, что не была конфискована у частных владельцев. В этом отношении он оказался более щепетильным, чем Эстерхази.

В 1795 году Людовик XVIII предложил Шуазелю занять пост его представителя в Вене. Однако венский двор отнесся к этому назначению неодобрительно. Вскоре после этого Шуазель покинул Петербург и удалился в пожалованное ему имение. Там он оставался до того момента, когда он снова был вызван в Петербург уже в следующее царствование.

Маркиз де Ламбер был военным. Начав службу офицером в полку Руаяль-Крават, он в последние годы старого режима дослужился до высоких чинов и пользовался в армии репутацией опытного и знающего генерала. Он эмигрировал в Германию в начале революции и состоял при герцоге Брауншвейгском во время первого похода коалиционных войск. В сражении при Вальми он находился в штабе прусского короля. Старший сын его отправился в Россию и поступил на русскую военную службу; зачисленный в состав войск, отправленных в Польшу, он был убит в одном из столкновений с поляками, предшествовавших второму польскому разделу.

«14 июня (1792 года) польские укрепления были взяты, и поляки разогнаны, – пишет граф Эстерхази своей жене, – но среди потерь в русских войсках я оплакиваю молодого Ламберта, сына генерала, юношу, которого я часто видел здесь эту зиму и который обладал большим мужеством и военными талантами. Он был убит на парапете укрепления, куда он взобрался верхом. Я подумал о его несчастном отце, который мне столько раз о нем писал и ничего не жалел как для его воспитания, так и для того, чтобы его содержать здесь на службе». Геройская смерть молодого французского добровольца, погибшего в рядах русской армии, давала основание его отцу рассчитывать на особое внимание со стороны российской императрицы. Поэтому, после неудачного исхода кампании 1792 года, он через посредство Гримма предложил свои услуги Екатерине. Надежды его оправдались в полной мере, он был приглашен приехать в Россию. «Г. де Ламбер прибыл сюда недели две тому назад, – пишет Екатерина Гримму 31 марта 1794 года, – и доставил мне письма, которые вы ему поручили. Я видела его только два раза, но скоро я познакомлюсь с ним поближе. Картины, которые он привез, очень приятны». Французские эмигранты, заметим кстати, нередко продавали в России всякого рода принадлежавшие им художественные произведения, ценную мебель и т. п., которые им удалось вывезти из Франции.

Маркиз де Ламбер был принят на русскую службу с чином генерал-поручика. Одно время он пользовался большим расположением императрицы, попав в число тех лиц, которым был открыт постоянный доступ ко двору. «Обеденный стол ее (Екатерины), – читаем мы в записках статс-секретаря Грибовского, – был в сие время во втором часу пополудни. В будничные дни обыкновенно приглашаемы были к столу… два эмигранта французские, добрый граф Эстерхази и черный маркиз Деламбер». «Г. Ламбер, генерал-поручик нашей службы, живет в Царском Селе, – сообщает Ростопчин, – он кичится большой строгостью в нравах и немилосердно судит о всех французах, кроме самого себя. Он выказывает смешную небрежность и, кроме императрицы, Зубова, Моркова и некоторых других лиц, ни на кого не обращает внимания и никому не кланяется». О необычайном самомнении Ламбера говорят и другие современники. В противоположность большинству эмигрантов, это был человек малообщительный, державшийся несколько в стороне от своих соотечественников и редко появлявшийся в петербургских гостиных. «Он говорил вполголоса, входил и выходил, не принимая участия в общем разговоре и без того, чтобы на него обратили внимание. Он всегда имел вид заговорщика. Человек достойный и строго нравственный, он считал себя вправе всем давать советы с таким авторитетом, что его невольно слушали», – пишет про него дочь графа Шуазеля-Гуффье.

Примерно год спустя после приезда маркиза де Ламбера в Россию на него было возложено