Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

весь XVIII век, включая, быть может, и ее собственное царствование? Невежество, а отчасти недоброжелательство, исказили облик России в глазах Европы; подобная история могла бы содействовать распространению более правильных понятий и послужить к возвеличению России в представлении иностранцев.

Габриель Сенак де Мейлан. Неизвестный художник

Но для достижения цели нужно, чтобы автор обладал надлежащими качествами. Сенак де Мейлан – величина неизвестная, слава его не распространилась за пределы его отечества. Екатерина навела справки. Сведения получились удовлетворительные: оказалось, что «он пользуется безукоризненной репутацией честного, умного и достойного человека, карьере которого помешали смуты, волнующие его отечество». Но этого, конечно, было недостаточно.

Сенак де Мейлан извещал, что он направляется в Венецию, куда и просил прислать ему ответ. Поэтому императрица поручила А.С. Мордвинову, нашему посланнику в Венеции, войти с ним в личные сношения и собрать о нем более обстоятельные сведения; при этом она пояснила, какого рода требования она считает нужным предъявить к лицу, которое берется за составление русской истории. «Чтобы я могла согласиться с его намерением, – пишет императрица, – необходимо, чтобы я была уверена в том, что тот, кто возьмет на себя этот труд, отказался от предрассудков, которыми заражено большинство иностранцев по отношению к России; например, они видят в черном свете все, что ее касается, нимало не принимая в расчет того, что происходило в то же самое время в других странах; они утверждают, что в России до Петра I не было ни законов, ни государственного управления, тогда как в действительности было совершенно наоборот. Правда, что смуты, последовавшие за смертью царя Ивана Васильевича, отодвинули Россию на 40–50 лет назад, но до этого времени она шла вровень с Европой. Те усилия, которые были сделаны ею для объединения и для освобождения своих княжеств от татарского ига, – эта часть ее истории очень мало известна. До этого нашествия великие князья принимали самое видное участие в делах Европы и состояли в союзе и родстве со всеми царствующими домами нашего полушария; неоднократно они способствовали сохранению на престоле того или другого короля или императора, интересы которого они брались защищать». Нельзя не признать, что сделанный императрицей в нескольких словах разбор тех предрассудков, с которыми иностранцы нередко приступают к изучению русской истории, составлен мастерски и, к сожалению, не вполне утратил своего значения даже и до настоящего времени.

Далее Екатерина переходит к более щекотливому предмету и с полной откровенностью и совершенно определено высказывается по вопросу о составлении истории ее собственного царствования и о целях, которые подобная история должна преследовать. «Относительно истории монархов, написанной во время их жизни, – пишет она, – я придерживаюсь того же мнения, как относительно монументов, которые им ставят ранее их смерти: неизвестно, будет ли это украшением города или заслуженным памятником… Нужно, чтобы автор или редактор подчинился тем стеснительным правилам, которым необходимо будет следовать, потому что история или записки, могущие служить материалом для истории России, предпринятой с моего одобрения и согласия, могут принять только такую форму и направление, которые имели бы в виду вящую славу государства и служили бы потомству предметом соревнования и поучения… Не следует ошибаться насчет значения моих слов: я имею в виду не лесть, а справедливую оценку фактов». Екатерина предупреждает также Сенака о тех затруднениях, которые его ожидают. «Он сам отлично может судить о всех трудностях, с которыми сопряжено составление истории страны, даже язык которой ему неизвестен и обычаи которой не всегда были сходны с обычаями некоторых других стран, хотя эти обычаи в сущности нисколько не более странны, чем обычаи многих других народов».

Данное Мордвинову поручение сводилось к следующему: «Вы завяжете с ним знакомство, постараетесь узнать поближе его образ мыслей о вещах и событиях и каковы на самом деле могут быть его намерения: хочет ли он приехать сюда, и в каком звании. Он будет принят как иностранец, отличающийся умом и занимавший известные должности. Достаточно ли он сговорчив, чтобы позволить управлять собою в такой важной работе, как та, которую он хочет предпринять?»

Войдя в сношение с Сенатом, Мордвинов донес, что «за немногие дни, в течение коих он постарался узнать его характер, ум его представился ему достаточно гибким».

Получив это донесение, Екатерина решила сделать попытку использовать Сенака в качестве историка и вызвала его в Россию. «Вы ему вручите 2000 червонцев, которые я велела вам выслать на расходы по его путешествию в Россию, – пишет она Мордвинову, – работа, которую он предпримет, дает ему право на почетное звание с соответствующим окладом, если он того желает; впрочем, он здесь нисколько не будет стеснен, и ему будет предоставлена полная свобода по его выбору заниматься и изучать историю России, изложенную так, как я сама ее понимаю или желаю, чтобы она была понимаема».

Сенак, разумеется, принял все поставленные ему условия; для него писание истории России было только предлогом, чтобы попасть ко двору Екатерины; он не сомневался, что стоит ему только появиться, и императрица сама предложит ему соответствующий его способностям высокий административный пост. Для начала Сенак все же счел нужным разыграть маленькую комедию: он заявил Мордвинову, что хотя он крайне польщен приглашением императрицы, но, к сожалению, король французский непременно желает назначить его своим представителем либо в Венецию, на место маркиза Бомбеля, либо в Рим, на место кардинала Берни, и он поэтому совершенно не знает, как ему поступить. Так как, однако, ни тот ни другой дипломат не проявляли никаких намерений покинуть свой пост, то Сенак, после недели колебаний, объявил, что «восхищение и преданность к императрице взяли в нем верх над всеми другими чувствами», и согласился выехать в Петербург.

«Как только вы приедете, я немедленно буду об этом осведомлена, – писала ему Екатерина[95], – и не обращайтесь ни к кому другому, как к действительному тайному советнику, графу Безбородко, который от меня назначит вам час, в который вам можно будет приехать ко мне без всяких дальнейших затруднений. Тогда мне можно будет переговорить с вами и легко условиться насчет вопросов, которые еще не разрешены».

В последних числах апреля 1791 года Сенак прибыл в Петербург и, согласно указанию императрицы, немедленно обратился к Безбородко. Последний доносил Екатерине: «Подношу письмо, сейчас мною полученное от г. Мейлана. Я дал ему знать, что по испрошении от Вашего Величества приказания, когда изволите ему назначить предстать пред Вами, дам ему знать и с ним увижуся. Человек его говорит, что он от дороги обеспокоен немного; я же дал ему знать, что