Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Между тем этот последний не терял времени и старался использовать свое пребывание при русском дворе не только для обеспечения своей собственной судьбы, но также и для того, чтобы пристроить своих сыновей. В этом отношении императрица весьма милостиво шла ему навстречу. Сенак просил, чтобы его старший сын, который уже начал учиться русскому языку, был принят на русскую государственную службу. «Если старший сын ваш займется русским языком, он может вам быть очень полезен в вашей работе, – пишет Екатерина, – я говорила с вице-канцлером и с графом Безбородко о его поступлении на службу, и они не преминут переговорить с вами об этом, а также о его содержании и о доме, в котором вы хотите, чтобы он поселился». Результатом этих разговоров явилось, как и следовало ожидать, поступление молодого де Мейлана на службу с чином титулярного советника на условиях, вполне удовлетворивших его родителя[96]. «Я с удовольствием усмотрела, – говорит императрица, – что вы остались довольны всеми распоряжениями, касающимися вашего сына». О его младшем сыне Екатерина также обещает позаботиться: «Ваш младший сын, если вы его здесь оставите, – пишет она, – легко может быть определен в департамент иностранных дел». Таким образом, что касается семейных дел, Сенак де Мейлан не имел основания сожалеть о своем приезде в Россию. Гораздо хуже обстоял, однако, вопрос об устройстве его собственной судьбы.

Как показывают позднейшие письма Екатерины к Гримму, первое сравнительно благоприятное впечатление, произведенное Сенаком, быстро рассеялось. Не только его личные свойства, и в особенности чрезмерное самодовольство, не располагали в его пользу; некоторые сомнения вызывали также и его политические убеждения. Сенак принадлежал к партии короля, другими словами, он был близок к конституционалистам, между тем как при русском дворе признавали только одну партию – партию принцев, защитников полного абсолютизма. Конечно, Сенак отнюдь не шел в смысле уступок новым порядкам так далеко, как например, Жене, к которому он относился с полным презрением, но все же он не вполне разделял образ мыслей таких лиц, как Эстерхази. Теперь, на расстоянии более столетия, нам нелегко точно уловить различие оттенков разных политических течений в эмиграции, но в то время они клали резкую грань между лицами, казалось бы, довольно близкими по духу. В отношении Сенака не нравилось Екатерине и то, что он намеревался временно съездить в Париж для устройства каких-то своих личных дел; ко всяким сношениям с Францией в эмиграции относились с большим подозрением. «Что касается г. де Мейлана, который очень слаб здоровьем, – пишет Екатерина Гримму, – я вижу в нем бесконечно больше хотения, чем умения: он с большими приготовлениями говорит очень ничтожные вещи; такова же будет и история, если он ее закончит, на что я не надеюсь. Я имела с ним два или три разговора; он любит поучать, а те, кто его слушают, заранее знают все, что он скажет; помимо этого, он не знает, демагог ли он, подобно всем его друзьям, или роялист, ввиду тех должностей, которые он раньше занимал, но я думаю, что это совершенно безразлично; он пишет хорошенькие стишки… Однажды вы узнаете, зачем я пригласила г. де Мейлана, но я нашла, что он не на высоте той задачи, которая ему предстояла».

Не одобряла Екатерина и круг знакомств Сенака. Он преимущественно бывал в доме г-жи Щербининой, с которой ее собственная мать, княгиня Е.Р. Дашкова, прервала всякие сношения ввиду ее невозможного поведения.

Принять молодого человека на какую-нибудь маленькую должность – это одно, а предоставить лицу, убежденному в своих необыкновенных политических способностях, ответственный пост на государственной службе, – это вопрос совсем иной, и Екатерина, повелев зачислить в Коллегию иностранных дел сына Сенака, не имела ни малейшего намерения удовлетворить ходатайство самого честолюбивого литератора. Не желая, однако, обидеть его прямым отказом, она прикрывается заботами о его здоровье. При его плохом здоровье он, конечно, совершенно не в состоянии будет переносить русский климат. Сенак настаивает, несколько раз возвращается к этому вопросу, а императрица с неизбежной любезностью продолжает развивать доводы о суровости русского климата: климат таков, что Сенаку не только нельзя и думать о том, чтобы поселиться в России на долгое время, но неблагоразумно было бы даже оставаться здесь дольше осени. «Кроме того, – пишет императрица, – так как вы имеете надежду получить министерскую должность у себя на родине (Сенак, очевидно, неосторожно этим похвастался, думая повысить таким образом свой авторитет в глазах императрицы), то я не вижу, зачем вам переселяться за границу, если вы имеете в виду принести пользу у себя, тогда как вам трудно будет занять здесь подобающее место, не зная языка страны, которому невозможно выучиться в известные годы». Что касается просьбы Сенака о назначении его посланником, то на таковую было отвечено императрицей довольно сухо: «Места посланников при иностранных дворах все заняты, и я в настоящее время не знаю ни одного вакантного». Возвращаясь другой раз к его мечтаниям о месте посла в Константинополе, Екатерина дает ему более подробные разъяснения. «В отношении ваших воздушных замков должна вам сказать, что до сих пор ни один иностранец не получал подобного назначения и что, несмотря на большую веротерпимость, там все же настоятельно необходимо иметь православного и русского».

Сенак выражает желание поехать в Москву для ознакомления с архивными материалами. «Ваш отъезд, – пишет ему Екатерина, – зависит от вас самих. Я вам очень благодарна за предложение услуг; я сказала вам об этом все, что могла сказать; хорошая погода не продолжается у нас долее 15 августа». Сведения о пребывании его в Москве получились неблагоприятные. «В московских архивах ученые были возмущены его легкомыслием, – сообщает Екатерина Гримму, – вообще я никогда не видела человека, который меньше сумел бы понравиться, чем он». Из Москвы Сенак проехал в Киев, а оттуда – в армию Потемкина. «Он хотел давать ему советы по части войны, – от которых тот много зевал», – читаем мы в другом письме императрицы. Наконец, убедившись, что больше ему делать нечего, Сенак решается покинуть Россию и направиться в Германию.

Но если не осуществляются его мечты о высокой должности, он хотел бы по крайней мере получить какой-нибудь знак отличия. Екатерина, однако, с легкой иронией отклоняет эту просьбу. «Так как вы уезжаете отсюда и направляетесь во Францию, я думаю, что всякое отличие, каково бы оно ни было, говоря по правде, будет вам совершенно непригодно, так как отличия не в духе вашей новой конституции,