Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

справедливость может быть совместима со слабостью человеческой. Но во всяком случае я предпочитала гуманность и снисходительность к человеческой природе правилам строгости, которая часто казалась мне дурно понятой… Я от природы весела и откровенна, но слишком долго жила на свете, чтобы не знать, что есть желчные умы, которые не любят веселости, и что не все способны совмещать правду и откровенность». Такой императрица видела себя на склоне своего царствования, или, по крайней мере, таковой она желала, чтобы другие видели ее, – такой она хотела перейти в историю.

29 мая Сенак де Мейлан собственноручной запиской Екатерины был приглашен к обеду в Царское Село. Это свидание его с императрицей, по-видимому, было последним. Очевидно, он не сумел понравиться. Как отмечает Храповицкий, Екатерина, читая его письмо, говорит: «Ох, скучно, он слишком придерживается французских правил». Тем не менее она еще не хочет отказаться от мысли использовать его в качестве историка. Сенак, убедившись, что ему действительно ничего другого не остается, как приняться за то дело, которое явилось официальным предлогом его приезда в Россию, что именно этого от него ждут и требуют, решается наконец представить императрице подробный план истории России в XVIII веке. Екатерина относится к этому предмету с большим интересом. Как показывают отметки в дневнике Храповицкого, она в это время сама усиленно занимается изучением различных материалов по русской истории. «Упражняются в продолжении истории Российской; поднес книги и выписки, к тому принадлежащие», – записывает он в конце июня.

План Сенака был подвергнут императрицей весьма тщательному рассмотрению. «Готовлю вам пространный ответ на то, что вы написали вчера, – пишет она ему, – готово уже пять больших листов; вооружитесь терпением, чтобы прочесть тот ворох бумаг, который вам угрожает».

«Как трудно писать историю!» – так начинает Екатерина свои замечания на представленный ей план; не ограничиваясь критическим разбором этого плана, она в нескольких письмах излагает свои взгляды на различные вопросы русской истории; попутно она дает несколько полезных указаний будущему историку, который, видимо, и не подозревал о существовании трудов русских ученых по этому предмету. Она советует ему прочесть историю Татищева, «так как он разъяснил многие вопросы, которые чужеземцу невозможно было бы даже и знать», ознакомиться с историей князя Щербатова, которая, «хотя и очень скучна, но не без достоинств», и, наконец, обратить внимание также и на летописи. Стараясь внушить французскому литератору те мысли, которые, по ее мнению, должны быть положены в основу его труда, Екатерина вновь возвращается к вопросу об истории ее собственного царствования. «Что касается моего царствования, – пишет императрица, – то я остаюсь при том, что вам уже сказала: я не люблю ни памятников, ни историй государей при их жизни. Современники всегда более или менее пристрастны, или за, или против… Что верно, так это то, что я никогда ничего не предпринимала, не будучи искренно убеждена в том, что делаемое мною соответствует благу государства; это государство сделало для меня бесконечно много, и я думала, что если все мои личные способности будут постоянно заняты его благом, его процветанием, его высшими интересами, то и этого едва ли будет достаточно, чтобы ему отплатить. Я старалась делать добро всякому везде, где это не было противно благу общему».

Когда Екатерина развивала эти мысли в письме к Сенаку, она уже начала сомневаться, сумеет ли он взять верный тон, сумеет ли он понять то, что от него требовалось. Конечно, предпринятый Сенаком труд должен был служить прославлению ее царствования, но ей не нужно было казенного славословия и сплошной лести, она считала, что политические успехи, достигнутые Россией за время ее царствования, говорят сами за себя и нуждаются лишь в справедливой оценке. Она уверена, что потомство воздаст ей должное. «К нему я обращаюсь, – пишет она, – и могу ему смело сказать, что я нашла и что оставляю». Наконец, для того чтобы написать историю, которая могла бы произвести впечатление в Европе, нужно было обладать крупным литературным талантом, а именно надлежащего яркого таланта Екатерина при ближайшем знакомстве с Сенаком в нем и не усматривала.

Под влиянием подобных соображений она окончательно пришла к заключению, что появление при ее жизни истории ее царствования, написанной Смаком де Мелвин, «было бы нецелесообразным», оно не достигло бы тех результатов, которые она первоначально имела в виду. «Если вы переживете меня, тогда пишите все, что хотите, – говорит она ему, – но покуда я жива, пишите, если желаете, но не издавайте ничего». Таким образом, задача Сенака теперь сводилась к составлению истории России в XVIII веке до вступления на престол Екатерины с введением, которое должно было изобразить в общих чертах ход исторического развития России до Петра Великого. Задача для иностранца, не владеющего к тому же русским языком и совершенно не знакомого с предметом, в достаточной степени обширная, но с которой Сенак, со свойственной ему самоуверенностью, обещал справиться в шесть месяцев. «Если я через шесть месяцев получу вашу работу, – пишет ему не без иронии Екатерина, – то скажу, что вы пишете с изумительной легкостью, ибо я лично употребила бы года на изыскания по этому предмету, настолько я люблю древность и в ней одной отыскиваю причины развития последующих веков».

Несмотря на некоторое разочарование по отношению к приглашенному ею историку, обращение с ним императрицы продолжало, однако, оставаться в высшей степени милостивым. Так, например, получив 29 июля донесение о том, что Людовик XVI с семьей благополучно бежал за границу, Екатерина поспешила собственноручной запиской уведомить об этом Сенака де Мейлана. Последний, разумеется, пришел в восторг как от самого известия, так и от того, что императрица удостоила его подобным знаком своего внимания. «Тысячу и тысячу раз на коленях приношу вашему императорскому величеству мою благодарность за вашу доброту», – пишет он. По этому случаю он чувствует потребность как-нибудь особенно себя проявить, со своей стороны ознаменовать этот день чем-нибудь необыкновенным. «Всем тем, чего я достиг, – продолжает он, – я обязан королю и его деду; я пользовался особыми милостями дофина, его родителя; наконец, я – королевский комиссар, представитель короля в двух провинциях, член его совета; по всем этим основаниям нельзя ли мне будет публично выразить свою радость по поводу столь счастливых происшествий и не одобрит ли Ваше Величество мысль, чтобы я устроил празднество в ознаменование столь великого события. В таком случае я осмелился бы просить, чтобы приказано было предоставить мне соответствующее помещение, и я охотно пожертвовал бы частью остатка своего достояния, чтобы отпраздновать этот знаменательный день». Увы! Несколько часов спустя пришло другое известие о том, что король и