Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

о судьбе своего сына: мне очень бы хотелось знать его намерения и его виды, о которых при такой отдаленности от него не могу иметь никаких верных сведений». Одновременно Сенак посылает Зубову рукопись своего другого произведения – «О правительстве, правах и состоянии Франции», которое он собирался издавать в Гамбурге, прося у фаворита, как знатока и любителя истории, разрешения посвятить ему этот труд.

На письме Сенака имеется следующая пометка Екатерины: «Он забыл, что климат ему не подходит, но если хочет видеть своего сына, последний, будучи моложе, может поехать к нему в Гамбург». Обращение к Зубову, как видно, также не имело успеха.

Теперь уже и Сенак должен был наконец убедиться, что всякие дальнейшие обращения были бы бесцельны, и после этого он действительно перестал беспокоить императрицу своими просьбами.

В письме к Гримму от 3 апреля 1794 года Екатерина в следующих словах подводит итог своим впечатлениям о неудачном историке: «Мейлан прислал мне это прекрасное вступительное рассуждение о русской истории, материалы для которого он разыскал в библиотеке принца Генриха и которое этот последний считает ученым: я же называю его невежественным, потому что этот человек надрывается, желая написать историю страны, языка которой он вовсе не знает, и поэтому он делает промахи в каждой строке, которую он пишет. Я, с своей стороны, надрываюсь, чтобы сказать ему это со всей возможной вежливостью, но он воображает себя гением, не будучи таковым. Когда он открывает рог, можно думать, что он скажет самые прекрасные вещи, но это ожидание оказывается напрасным: оттуда не выходит ничего прекрасного, а вместо того выходят лишь вещи самые обыкновенные или не относящиеся к делу. Вместе с тем он, в конце концов, очень скучен, с бесконечными претензиями, и воображает себя первым лицом нашего века. Он хотел стать здесь министром финансов, думая, что он много понимает в финансах России, потому что он был интендантом во Франции; потом он просил у меня место посла в Константинополе, потому что, говорил он, он любит мягкие диваны и образ жизни турок; на это я ответила, что я в эту страну могу назначить только русского и православного. Его сыновья также думают, что все недостаточно хорошо для них».

Сенак де Мейлан, вследствие интриг других французских эмигрантов, принужден был покинуть Рейнсберг. После странствий по различным городам Германии он окончательно поселился в Вене, где и прожил до самой своей смерти, последовавшей в 1803 г., напрасно добиваясь у Первого консула разрешения вернуться во Францию и возвращения конфискованного у него имущества. В 1797 году появился в печати его роман «Эмигрант» – несомненно, лучшее его произведение, выделяющееся среди всего, что он когда-либо написал. Этот роман, рисующий жизнь французской эмиграции в прирейнских провинциях, свидетельствует о том, что и Сенак не всегда был скучен, а иногда мог быть тонким наблюдателем, умеющим верно схватить наиболее своеобразные черты пережитой им эпохи и облечь свои впечатления в яркие и образные формы. Последние годы его жизни были скрашены дружбою с известным принцем де Линем, когда-то также гостившим при дворе Екатерины, но, в противоположность Сенаку, сумевшим до конца своих дней сохранить ее расположение. Их связывала общность настроений: оба считали себя гениями, которых современники не сумели оценить и которым судьба не дала возможности обнаружить перед всем миром их необыкновенные дарования.

ГЛАВА ХV

Среди эмигрантов, явившихся в Россию, мы встречаем также одну из самых блестящих представительниц французского искусства, известную художницу-портретистку, г-жу Виже-Лебрен. Конечно, ее нельзя причислить к великим гениям живописи, ее искусство неглубоко, недостаточно сильно, недостаточно проникновенно, но трудно найти другого художника, который в такой мере являлся бы выразителем своей эпохи с ее нежным изяществом, с ее несколько поверхностной, порой сентиментальной красотой и жеманной грацией. В портретах работы этой художницы проходит перед нами все высшее общество европейских столиц того времени, все, что было самого знатного, самого красивого, самого интересного на закате старого режима. Мадам Виже-Лебрен была любимой художницей Марии-Антуанетты. Несчетное количество раз изображала она королеву в разных костюмах, в разных позах, в разной обстановке, то одну, то с детьми; она запечатлела ее образ для истории, и мы до сих пор видим королеву именно такой, какой она ее создала. Заметим, кстати, что сделанная рукою самой художницы копия с первого же портрета Марии-Антуанетты, писанного в 1779 году для императрицы Марии-Терезии, была послана в Петербург в подарок Екатерине II. Многочисленные сеансы сближали королеву и ее придворного живописца; они были совершенно одних лет[97], обе были молодыми матерями, общность вкусов и интересов способствовала развитию взаимной симпатии: в перерывах между сеансами они, как две подруги, пели дуэты своего любимого композитора Гретри… Уже к 26 годам мадам Виже-Лебрен пользовалась такой известностью, была настолько в моде, что самые именитые придворные дамы записывались у нее задолго вперед, чтобы дождаться очереди для своего портрета. Среди знатных иностранцев, проживавших в Париже, одним из первых ее клиентов был II.II. Шувалов, за которым вскоре последовал принц Нассау-Зиген. В 1783 году – ей было тогда 28 лет – французская королевская Академия живописи галантно раскрыла свои двери перед молодым талантом, покровительствуемым королевой.

Мадам Виже-Лебрен пользовалась успехом не только как художница, но также и как красивая, интересная женщина; впрочем, одно способствовало другому. В аристократических салонах того блестящего кружка, который окружал королеву, она была желанным гостем. Особенно дружна была она с графом де Бодрелем, с которым она часто выступала совместно на любительских спектаклях. У себя дома, в своей скромной гостиной, она устраивала вечера и концерты, на которых представители придворного мира и светские красавицы встречались с артистами, писателями и художниками. В своих воспоминаниях мадам Виже-Лебрен уверяет, что у нее на вечерах можно было слышать лучшую музыку в Париже. Особенно много толков вызвал устроенный ею однажды вечер в древнегреческом стиле. Гости, одетые в туники, задрапированные самой хозяйкой в красивые шали, с венками на распущенных волосах, возлежали на диванах, угощаясь кушаньями, приготовленными на основании описаний древнегреческих пиров; один из гостей под аккомпанемент лиры говорил оды Анакреона; хором пели гимн Вакху, сочиненный Глюком; молодые девицы, изображавшие рабынь, разносили гостям кипрское вино в античных сосудах. Об этом вечере на следующий же день заговорил весь Париж, а затем слухи о нем, разумеется, крайне преувеличенные и искаженные, дошли и до других столиц: в устах молвы невинная эстетическая забава превратилась в какую-то роскошную оргию, стоившую безумных денег.

Парадный портрет Марии-Антуанетты. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

Это