Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

ввиду того что он за последнее время скорее придерживался партии графа Прованского. По всей вероятности, мадам Виже-Лебрен в данном случае несколько преувеличивает свое значение; едва ли ее появление при русском дворе могло вызвать какие-либо опасения в столь опытном царедворце, как Эстерхази. Нужно иметь в виду, что воспоминания ее были написаны, когда ей было около восьмидесяти лет, при этом, вероятно, даже не ею самой, а лишь по ее запискам и рассказам, и потому понятно, что некоторые подробности не вполне соответствуют действительности.

Чарующее впечатление произвело на мадам Виже-Лебрен гостеприимство русского общества: «Я не сумею рассказать, с каким вниманием, с каким любезным доброжелательством относятся в этой стране к иностранцу, в особенности если он обладает каким-либо талантом… В Петербурге, точно так же, как и в Москве, многие вельможи, обладающие громадными состояниями, держат открытый стол, благодаря чему иностранец, сколько-нибудь известный или хорошо рекомендованный, совершенно избавлен от необходимости прибегать к услугам содержателей ресторанов: он всюду находит обед и ужин, ему остается только выбирать… Мои рекомендательные письма оказались совершенно излишними: я не только сейчас же получила приглашение провести время в лучших и самых приятных домах, но я нашла в Петербурге также много старых знакомых и даже старых друзей».

Среди этих друзей одно из первых мест занимал граф А.С. Строганов, портрет которого она писала в своей ранней молодости, во время пребывания графа в Париже. «В окрестностях столицы, на Каменном острове у него была прелестная дача[99] в итальянском стиле, где он по воскресеньям давал большие обеды, – читаем мы в ее воспоминаниях, – он заехал за мною, чтобы меня туда отвезти, и я была в восторге от этого жилища: дача выходила на большую дорогу, а из окон видна была Нева. Сад, границ которого не было видно, был разбит в английском стиле». Многолюдное празднество, роскошный обед на террасе с чудным видом на реку, оживленную множеством лодок, блестящий фейерверк, сожженный на Неве, – все это приводило в восхищение художницу, но особенно поразила ее роговая музыка. «Как только сели за стол, – пишет она, – раздались очаровательные звуки духовых инструментов; музыка не прекращалась во все время обеда. Особенно хорошо была исполнена увертюра к „Ифигении“ Глюка. Каково же было мое изумление, когда граф Строганов мне сказал, что каждый из музыкантов издает только одну ноту; я не могла себе представить, как из отдельных звуков могло составиться одно целое, столь совершенное, и каким образом такое машинальное исполнение могло оказаться настолько выразительным»[100].

Не менее приятные воспоминания остались у мадам Виже-Лебрен о пребывании в Александровской слободе. В то время там, на левом берегу Невы, в десяти верстах от столицы, находилась известная усадьба генерал-прокурора князя А.А. Вяземского под названием «Каприз». По смерти владельца громадный Александровский дом сдавался внаймы. Три петербургских сановника, которые, будучи связаны делами государственной службы, не могли надолго отлучаться из столицы, решили совместно нанять его, чтобы проводить там лето со своими семьями. Это были граф Гурьев, граф В.В. Долгорукий, муж знаменитой красавицы Екатерины Федоровны, урожденной княжны Барятинской, в которую в свое время был страстно влюблен Потемкин, и князь Алексей Борисович Куракин, муж Наталии Ивановны Куракиной, известной любительницы и покровительницы искусства, о которой мы уже имели случай упоминать. Александровский дом с его башнями и флигелями был достаточно велик, чтобы всем можно было удобно разместиться. Рядом, на даче Татищевых, жил австрийский посол, граф Кобенцль, завзятый театрал и неизменный поклонник графини Долгоруковой, а по соседству с ним поселился устроитель всякого рода увеселений неаполитанский посланник герцог Серра-Каприола. Таким образом, на берегу Невы составился маленький аристократический кружок, проводивший время в беспрерывных празднествах и постоянно привлекавший поэтому множество гостей из Петербурга. В столичном высшем обществе опыт совместного жительства нескольких семейств вызывал большое любопытство; многие предсказывали, что он неминуемо кончится тем, что жители «колонии», как прозвали это поселение, между собою перессорятся. Эти мрачные предсказания не оправдались. Наоборот, все были очень довольны и друг другом и всем складом жизни в Александровском. «Вы совершенно правы, мой друг, – писал князь Алексей Борисович Куракин своему брату, – говоря, что наш образ жизни есть самый приятный и что состав нашего общества представляет собою самый избранный кружок столицы. Разделение нашего времени, действительно, дает нам возможность наслаждаться одновременно и прелестью уединения и всеми развлечениями большого света».

Автопортрет в соломенной шляпке. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

В этой Александровской слободе мадам Виже-Лебреи, по приглашению княгини Долгоруковой, провела целую неделю. Эта неделя была сплошным очарованием. «Мы делали чудные прогулки на очень нарядных лодках, украшенным занавесями из малинового бархата с золотой бахромой. Обгоняя нас на другой, более простой лодке, хор певцов услаждал нас своим пением. В день моего приезда вечером занимались музыкой, а на следующий день был прелестный любительский спектакль». В Александровском доме был небольшой, но очень изящный театральный зал. Во время спектакля произошло маленькое недоразумение, о котором нельзя не упомянуть, настолько ярко оно освещает жизнь того великосветского кружка, о котором идет речь. «Граф Кобенцль играл роль садовника. Как раз в этот вечер приехал курьер из Вены, привезший ему важные государственные депеши. При виде человека, одетого садовником, он, конечно, не захотел их ему вручить, что повело к очень забавным пререканиям в кулисах театра». По-видимому, стоило немало трудов убедить приезжего чиновника, что этот загримированный мужчина в каком-то фантастическом костюме и есть представитель императора.

На сцене этого же театра мадам Виже-Лебрен впервые начала ставить те живые картины, которые потом стали пользоваться таким успехом в петербургском обществе. «Я выбирала самых красивых мужчин и самых прекрасных дам и драпировала их в кашемировые шали, каковых и на даче и у дам было вдоволь», – пишет она. Сюжеты картин выбирались, главным образом, из Библии или из классической древности.

Портрет Долгоруковой в образе Сивиллы. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

Быстро пролетела эта неделя в Александровской слободе, и художнице нужно было спешить в столицу, где ее уже ожидали многочисленные заказы. Самые блестящие представительницы петербургского придворного общества, женщины, выдающиеся своей красотой, своим богатством или своим положением в свете, все хотели иметь свой портрет кисти парижской знаменитости. Мужские портреты являются исключением среди работ, исполненных ею в России, но между ними мы находим одно из наиболее удачных ее произведений – портрет бывшего польского короля Станислава. Понятовского. Мадам Виже-Лебрен работала чрезвычайно усердно: за пять лет, проведенных ею в России, она исполнила не менее 48 больших портретов[101];