Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Бантыш-Каменского с князем А.Б. Куракиным. «Открыт в прошедший понедельник еще французский театр, – пишет Каменский в декабре 1793 года, – сорок человек выехало тешить Москву по два раза в неделю; долго они недопущаемы были до представления градоначальником, но наконец превозмогли. Похвальна tolerance, но в нынешнем случае можно бы сих бродяг и выслать: они могут быть орудием к рассеиванию своего отечественного вольнодумства. Довольно уже порочны, нося на себе имя французских комедиантов. Но, может, до Масленицы только забавлять нашу праздность и ветреность будут. А там, наскучив малым сбором денег, и провалятся от нас».

Н.Н. Бантыш-Каменский. Художник Н.И. Аргунов

Конечно, эмигранты не могли не испытать на себе влияние подобных настроений, и отношение к ним русского общества в самые последние годы царствования Екатерины II стало значительно менее доброжелательным, чем при первом появлении их в России. Отдельные лица, завоевавшие себе прочное положение при дворе, продолжали пользоваться теми же преимуществами, как и раньше, но, в общем, на эмигрантов стали смотреть гораздо более критически. Их легкомыслие, излишняя самоуверенность, расточительность, побуждавшая их выпрашивать все новые и новые милости у русского двора, наконец, их взаимные пререкания, все то, что раньше не обращало на себя внимания, теперь стало предметом осуждения. «Эти господа находят гораздо более удобным спокойно проедать те пенсии, которые им дают, чем служить своему королю и своему отечеству», – говорит А.И. Морков в беседе с австрийским послом. «Когда изучаешь французов, – иронически замечает Ростопчин, – находишь что-то до такой степени легкое во всем их существе, что нельзя понять, каким образом эти люди удерживаются на земле, и так как они неспособны сохранить никакого впечатления, то я склонен думать, что они созданы из резинки, подающейся во все стороны». – «Эмигранты столь же развращены и трусливы, как остальная часть этой гнусной нации, жертвами которой они теперь являются; они поглощены мыслями о роскоши и тщеславием», – пишет граф С.Р. Воронцов. Еще более резко выражается лейб-медик императрицы Пожерсон: «Эти эмигранты подобны чуме, – пишет он, – повсюду, где только они появляются, они грызут руку, которая их кормит».

Подобных отзывов, в значительной мере, конечно, пристрастных, можно привести еще много; иногда к тому же некоторые отдельные происшествия в эмигрантской среде давали повод к справедливому негодованию современников. Так, не говоря уже о том, что под видом жертв революции к нам подчас проникали агенты якобинцев, нельзя не отметить, что и среди подлинных эмигрантов находились отдельные лица, платившие черной неблагодарностью за оказываемые им благодеяния. Об одном из подобных случаев упоминает, например, г-жа Виже-Лебрен в своих воспоминаниях. Во время пребывания ее в Петербурге там появился отвратительный пасквиль на императрицу. «К стыду человечества нужно признаться, – пишет она, – что автором его оказался отличавшийся остроумием французский эмигрант, в котором в свое время сама же императрица приняла живейшее участие, назначив ему даже крупную пенсию».

Вредила эмигрантам в глазах русских и свойственная некоторым из них чрезмерная хвастливость. Мелкие провинциальные дворяне, лица, занимавшие совершенно второстепенные должности на службе, любили рассказывать о своих придворных связях, о влиянии, которым они пользовались, о своем богатстве, о родовых замках, в которых они устраивали роскошные празднества для избранного общества. Графиня Потоцкая в своих мемуарах рассказывает, например, об одной семье Вассомпьер, которую приютила у себя графиня Враницкая. Все, что им предоставляла радушная хозяйка, эти эмигранта принимали с снисходительной улыбкой, как не выдерживающее никакого сравнения с тем великолепием, к которому они привыкли у себя во Франции. На поверку же оказалось, что хотя они действительно носили имя Вассомпьер, но принадлежали к совершенно захудалой ветви этого славного рода; бывать при дворе они не могли и мечтать, проживая в самых скромных условиях где-то в провинции, и вообще им на родине никогда так хорошо не жилось, как теперь на хлебах у гостеприимной графини. Случалось иногда, что эмигранты украшали себя не принадлежащими им чинами. Наконец, бывали отдельные случаи самовольного присвоения себе каких-либо громких фамилий, вследствие чего в России появились представители таких родов, которые во Франции давно уже вымерли[105]. Подобное самозванство, когда оно обнаруживалось, конечно, не могло не подрывать доверия даже к тем эмигрантам, которые с полным правом гордились положением, которое они в свое время занимали у себя на родине.

Графиня Потоцкая. Художник Л.Э. Бертье

Имеются указания еще и на одну особую причину нерасположения к эмигрантам специально со стороны русской молодежи. По мнению Жене, причина эта заключалась в зависти к исключительным успехам французов у русских дам. В этом рассуждении во всяком случае ясно сквозит своеобразная хвастливость, свойственная тем французам XVIII века, которые считали «галантность» неотъемлемым преимуществом своей национальности.

Ришелье и Ланжерон, вторично посетившие Петербург весною 1795 года, должны были на собственном опыте убедиться, какая заметная перемена произошла во взглядах русского общества на эмигрантов со времени первого их появления в русской столице. «За исключением Шуваловых, Михаила Голицына, Дивовых, Долгоруких, Куракиных и двух или трех других (относившихся к эмигрантам по-прежнему), я не могу вам передать, какое пренебрежение, какую неучтивость, какие грубые отказы мы испытали (со стороны остальных), – писал Ланжерон графу А.К. Разумовскому, – если бы не правило чести, заставляющее меня расплачиваться с моими долгами, я бы ни за что не остался». Правда, что нескольких милостивых слов со стороны императрицы было, как он передает, достаточно, чтобы все те, которые от них отворачивались, снова обратили на них внимание.

Екатерина сама, столь милостиво принимавшая эмигрантов, была, разумеется, достаточно проницательна, чтобы видеть все их слабые стороны. Более того, есть основание предполагать, что самый факт эмиграции она сначала склонна была рассматривать как политическую ошибку. В 1791 или 1792 году князь Ф.Н. Голицын имел случай беседовать с государыней о Французской революции, «и она весьма разумно и основательно о сем пагубном происшествии рассуждать изволила; удивлялась французскому дворянству, оставившему отечество и короля и рассеявшемуся по Европе. Где девался в нем дух рыцарства, сказала она, чем в прежние времена оно столь прославилось?» Удивление императрицы указывает на то, что она не одобряла образа действий дворянства, спасавшегося за границу, оставляя короля в руках революционеров, вместо того чтобы, не покидая родной земли, встать на защиту монархии. Насколько такая мысль была выполнима при данных обстоятельствах, это другой вопрос, но таков был, по-видимому, одно время взгляд императрицы – взгляд, имевший известное количество сторонников.

Ф.Н. Голицын. Неизвестный художник

Постепенно Екатерина увлекается, однако, своей ролью покровительницы эмигрантов, льстившей ее самолюбию