Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

кружка, с которым ей удалось ближе познакомиться; она говорит и о других слоях населения, о горожанах, о купцах, о простонародье; ее замечания, иногда довольно наивные, все же свидетельствуют об известной наблюдательности. Только о своих собратьях по искусству, о русских художниках, она вообще совсем не упоминает. Мы находим у нее отзывы о двух иностранных художниках, работавших в то время в России, Лампи и Дуайене, а о русских художниках, о Боровиковском, Левицком, Щукине, бывших в то время в самом расцвете своего таланта, – ни слова. Даже описывая свой прием в Императорскую Академию художеств, состоявшийся уже в царствование Павла I, она не называет ни одного русского художника.

Правда, что г-жа Лебрен была принята в Петербурге в качестве желанного гостя в таких кругах, куда русские художники допускались лишь для исполнения заказов: талант в то время в России еще не открывал дорогу в высшее общество. И конечно, что могло быть общего между избалованной светскими успехами, изящной устроительницей модных живых картин на библейские темы и хотя бы Боровиковским, жившим отшельником в скромной квартире, среди своих полотен и книг Священного Писания, – Боровиковским, погруженным в мистические помыслы и на свою художественную деятельность смотревшим как на исполнение велений Верховного Промысла? Слишком велико было между ними расстояние. Русские художники как-то не вошли в поле зрения г-жи Лебрен, она их просто проглядела.

При дворе Екатерины мы находим и другого французского художника-эмигранта; это был Дуайен, старый знакомый г-жи Лебрен, приятель ее покойного отца, который один из первых обратил внимание на ее талант и убедил ее серьезно заняться искусством. Габриель Франсуа Дуайен (род. в 1728 году в Париже), профессор французской Академии живописи, был придворным живописцем графа Прованского и графа д'Артуа; его кисти принадлежат, между прочим, эскизы для украшения города Реймса по случаю торжественного въезда короля Людовика XVI для коронации. Во время революции придворному живописцу пришлось приспособляться к новым веяниям: он состоял оценщиком произведений искусства, изымаемых революционными властями из церквей и монастырей. Этой своей деятельностью он, впрочем, способствовал спасению многих художественных сокровищ. Но свыкнуться с новыми условиями жизни на родине он все же не мог и при первом удобном случае, в декабре 1791 года, эмигрировал за границу, надеясь пробраться ко двору Екатерины. Хотя слава о его таланте и долетела уже до России, однако то обстоятельство, что он состоял на службе революционного правительства, заставило русские власти отнестись к нему с известным подозрением. «Что касается Дуайена, – пишет Екатерина Гримму 9 мая 1792 года, – то я его еще не видела, потому что у нас теперь не так легко допускают французов; требуется, по крайней мере, чтобы они прошли через политический карантин»[103]. Скоро, впрочем, всякие подозрения рассеялись; видимо, в Петербурге убедились, что он ни в какой мере не заражен «вольным духом». Прибыв в Россию без всяких средств, он здесь вскоре получил заказ на исполнение разного рода декоративных работ в императорских дворцах, при этом с ним был заключен контракт на три года, обеспечивавший ему годовое содержание в 1200 рублей и казенную квартиру в одном из дворцовых помещений. Среди его произведений особенной известностью пользовался плафон в Георгиевской галерее Зимнего дворца, к сожалению, погибший во время пожара 1837 года. Императрица лично, как свидетельствует г-жа Лебрен, относилась к Дуайену весьма благосклонно, ценя его образованность и художественный вкус; в Эрмитажном театре она велела отвести ему место недалеко от себя, чтобы иметь возможность обмениваться с ним впечатлениями во время представления. Впоследствии Дуайен был приглашен профессором в Императорскую Академию художеств; одним из его учеников был Кипренский.

Габриэль-Франсуа Дуайен. Художник А. Вестье

Глава XVI

По мере того как усиливался приток эмигрантов в Россию, интерес к ним стал заметно ослабевать. Все более и более становилось ясным, что все их мечты о «восстановлении престола и алтарей» так и остаются мечтами, а их непомерные претензии стали казаться просто смешными. Если даже теперь некоторые из современных нам французских историков[104] считают возможным упрекать русский двор в недостаточной щедрости по отношению к эмигрантам, а русское общество – в недостаточном сочувствии к страданиям их родины, то можно себе представить, каковы были в те времена притязания некоторых эмигрантов, склонных находить, что они чуть ли не облагодетельствовали Россию, избрав ее своим убежищем. «Эти господа не шутя воображают, будто императрица не может сделать лучшего употребления из своих доходов, как продовольствовать им подобных», – пишет Ростопчин. Вместе с тем притуплялась постепенно и впечатлительность русской публики; известия о парижских казнях воспринимались более равнодушно и не вызывали того ужаса, как раньше. «Всем надоела уже эта революция, и получаемые известия читаются только по привычке», – отмечает Ростопчин в июле 1793 года, т. е. в самый разгар террора. «Эмигранты наговорили и наделали столько глупостей, что начинают докучать», – пишет он два года спустя.

Нужно сказать и то, что в России под впечатлением французской революции в известной степени изменилось отношение к французам вообще. Революция заставила усомниться в ценности французской культуры.

От философов просвещенья,

От лишней царской доброты,

Ты пала в хаос развращенья

И в бездну вечной срамоты, —

восклицал Державин, обращаясь к Франции. Многие прямо-таки недоумевали, как это в столице культурнейшей страны, на которую привыкли смотреть как на образец, достойный подражания, могут происходить подобные ужасы; каким образом нация, давшая миру величайших гениев, может допускать и терпеть у себя в течение нескольких лет владычество разнузданной и жестокой черни. «Что это во Франции, – спрашивает современник, наблюдающий из Москвы за трагедией, разыгрывающейся в Париже, – может ли просвещение довести человека в такую темноту и заблуждение? Злодейство в совершенстве. Пример сей да послужит всем, отвергающим веру и начальство». То, что происходило в Париже, бросало тень на всех французов, независимо от их политических взглядов. Подобное отрицательное отношение к французам проявлялось, конечно, с особой силой в тех националистически настроенных кругах русского общества, которые давно уже указывали на вред французского воспитания и восставали против увлечения французскими нравами, противопоставляя им «прехвальные добродетели предков наших».

Наконец, под влиянием слухов о якобинских заговорах, о рассылке Конвентом тайных эмиссаров, сеющих смуту и устраивающих покушения в чужих странах, слухов иногда правдивых, но по большей части преувеличенных, кое-кто готов был смотреть с подозрением на всякого француза, видя в нем распространителя «неистовых и безбожных правил, на земле их ныне исповедуемых».

Яркое выражение подобных взглядов мы находим, например, в переписке Н.Н.