Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

вполне правильно замечает ее новейший историк, что для изучения русского общества конца XVIII века, ее портреты столь же незаменимы, как портреты работавших одновременно с нею Лампи, Щукина и Боровиковского[102]. «Г-жа Лебрен берет по 1000 и по 2000 рублей за портрет, – пишет Ростопчин и со своей обычной язвительностью прибавляет: – В Лондоне ей платили бы разве по две гинеи». Некоторые заказчицы рассчитывались с ней необычайно щедро, так например, княгиня Долгорукова, получив свой портрет, где художница изобразила ее в образе сивиллы, прислала ей прекрасную карету и браслет из волос, на котором бриллиантовыми буквами было написано: «Украшай ту, которая служит украшением своего века». Зато во многих случаях ей не так легко было получить следуемую ей плату. «Результатом необычайной роскоши русских вельмож, с которой наша роскошь не может сравниться, – пишет она, – является то, что для получения с них тех денег, которые они вам должны, вам нужно обращаться к ним около 1 января или около 1 июля, когда они получают доходы со своих земель, иначе рискуешь застать их без денег. Пока я не знала этого обычая, мне часто приходилось ждать платы за сделанные мною портреты».

В России, точно так же, как и в других странах, успехи ее не ограничивались областью искусства; для петербургского общества прибывшая из Парижа знаменитость, окруженная к тому же ореолом дружбы с покойной французской королевой, обладала особой привлекательностью. Ростопчин упоминает об «энтузиазме, который г-жа Лебрен внушила нашим дамам, об их страсти одеваться по ее указаниям и множестве других нелепостей». «Наши светские женщины наперерыв ухаживают за г-жой Лебрен, – говорит он, – она очень в ходу; она устанавливает моды, и в ее честь дают праздники». Понятно, что при таких условиях мадам Виже-Лебрен прекрасно чувствовала себя в петербургском обществе и готова была считать Россию своей второй родиной. «Мне нравились эти ежедневные собрания, – пишет она, – где я вновь встречала всю учтивость, всю грацию, присущую французским салонам, потому что, говоря словами княгини Долгоруковой, хороший тон, по-видимому, сразу обеими ногами перескочил из Парижа в С.-Петербург… Невозможно проявлять в большей степени, чем русские дамы, ту радушную вежливость, которая составляет прелесть хорошего общества. Я скажу даже, что в них нет той надменности, в которой можно упрекнуть наших французских дам».

Менее удачно было первое выступление мадам Виже-Лебрен при дворе Екатерины. Императрица заказала ей портрет двух своих внучек, великих княжон Александры и Елены Павловны. Художница сперва изобразила их сидящими в греческих туниках и держащими в руках портрет императрицы. Между тем до сведения художницы дошло, будто Екатерине не понравились костюмы молодых великих княжон, которые она нашла чересчур открытыми и даже несколько неприличными. Художница поспешила исправить свое произведение, изменив костюмы и приделав к ним длинные рукава, но это исправление совершенно испортило портрет. Говорят, что это была интрига Платона Зубова, желавшего уронить в глазах императрицы художницу, которая могла явиться соперницей пользовавшемуся его покровительством живописцу Лампи. Как бы то ни было, императрица осталась крайне недовольна этим портретом. «Для перваго опыта, – сообщала она Гримму, – г-жа Лебрен стала писать великих книжен Александру и Елену; у первой благородная, интересная фигура, вид царицы; вторая совершенная красавица с выражением полной невинности. Г-жа Лебрен усаживает их на диван, сворачивает шею младшей, придает им вид двух обезьянок, греющихся на солнце или, если хотите, двух скверных маленьких савоярдок, причесанных как вакханки, с гроздями винограда, и одевает их в темно-красные и фиолетовые туники; словом, не только сходство не схвачено, но обе сестры настолько обезображены, что есть люди, которые спрашивают, которая же старшая и которая младшая… Нужно было копировать то, что дает природа, а не изображать какие-то обезьяньи ужимки», – заканчивает она свою критику. Через несколько дней она снова возвращается к тому же предмету в не менее резких выражениях: «Ничего нет более гадкого, как мнимый портрет Александры и Елены работы, г-жи Виже-Лебрен; это две присевшие обезьяны, которые гримасничают одна рядом с другой; нет ни благородства, ни вкуса, ни тонкости, ни невинности, свойственной их возрасту, ни красоты – по правде, ничего на них похожего; они имеют вид двух девок, вот и все». Нашлись, конечно, и другие лица, которые поспешили разделить отрицательный взгляд императрицы. «Не будучи большим знатоком в картинах, можно сказать, что портрет очень плох, – пишет Ростопчин, – есть очень крупные ошибки в рисунке, и колорит, в котором преобладает лиловый цвет, производит самое неприятное впечатление».

Большим успехом пользовалась художница при малом дворе: она сделала два портрета молодой великой княгини Елизаветы Алексеевны, один – во весь рост, другой – поколенный, предназначенный для ее матери, принцессы Баденской, которые оба принадлежат к числу наиболее известных ее работ; она исполнила также портрет вел. князя Константина Павловича и его супруги.

Нужно, впрочем, сказать, что, несмотря на недовольство первой работой художницы, Екатерина не переменила своего милостивого к ней отношения и продолжала приглашать ее на придворные празднества. В воспоминаниях мадам Виже-Лебрен мы находим между прочим восторженное описание придворного бала, на котором великая княгиня Елизавета Алексеевна явилась в туалете классического стиля, сделанном по указаниям самой художницы.

Долгое время императрица, которая, как известно, охотно разрешала различным художникам писать свой портрет, все же не желала обращаться к услугам мадам Виже-Лебрен. Наконец, счастье, казалось, улыбнулось этой последней. В воскресенье, 2 ноября 1796 года, после обедни императрица остановилась в тронной зале, где г-жа Лебрен выставила только что оконченный ею портрет великой княгини Елизаветы Алексеевны. Екатерина долго рассматривала этот портрет и говорила о нем с лицами, приглашенными к обеду. Милостиво беседуя с художницей, Екатерина сказала ей, что, склоняясь на просьбы и уговоры своих приближенных, она решила заказать ей свой портрет и согласилась ей позировать через неделю. Разговор этот происходил, как сказано, в воскресенье, а в следующий четверг, 6 ноября, императрицы не стало. Так г-же Лебрен и не удалось при жизни Екатерины написать ее портрет.

Происшедшее в начале ее пребывания в России недоразумение не помешало ей сохранить навсегда благоговейную память о русской императрице. Много лет спустя, во время реставрации в ее парижском салоне, ставшем средоточием старых легитимистов, на видном месте висел портрет Екатерины II, и всех русских с особенным радушием встречали два постоянных посетителя этого дома из бывших эмигрантов, известные нам графы Ланжерон и Сен-При.

Великая княгиня Елизавета Алексеевна. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

При ознакомлении с мемуарами г-жи Лебрен невольно бросается в глаза одно обстоятельство: рассказывая о своем пребывании в России, она не ограничивается описанием того великосветского