Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

было время, когда в литературе господствовало увлечение античной Грецией. Мадам Виже-Лебрен хотела воплотить эти веяния в области искусства и в области моды. В некоторых ее портретах мы замечаем следы этих попыток: мы не видим больше тяжелых париков, громоздких причесок, пудры, румян; свободно развеваются кудри по плечам модных красавиц, фижмы и роброны заменены легкими одеяниями, не скрывающими линий тела, цветные шали ложатся живописными складками. Иногда кто-нибудь из моделей художницы прямо из ее мастерской, в том же костюме, появлялся в обществе или в театре, и подобные появления вызывали всеобщий восторг.

Но недолго пришлось художнице выступать в роли законодательницы мод: надвигающаяся гроза революции заставила ее покинуть пределы Франции, где идиллическое восхищение красотами античной Греции вскоре, соответственно более суровому духу эпохи, сменилось преклонением перед гражданскими добродетелями Древнего Рима. В эти тревожные дни осени 1789 года любимица королевы, друг многих из тех, против кого был направлен гнев толпы, разумеется, имела основание опасаться за свою жизнь. Кое-кто из ее ближайших друзей и покровителей уже поспешил эмигрировать за границу. Не без труда, переодетой простой работницей, ей удалось в сопровождении дочери и одной прислуги в октябре 1789 года выбраться из Парижа в общественном дилижансе; муж ее оставался в столице и вскоре всецело перешел на сторону революционеров. Путешественницы направились в Италию. По ту сторону французской границы обстановка сразу переменилась: знаменитую художницу всюду встречали с распростертыми объятиями. Она посетила Турин, Флоренцию, Рим, Неаполь, Венецию. Везде, как в среде французской аристократии, проживавшей в Италии, так и среди местного высшего общества, она встречала восторженный прием: ее повсюду приглашали, ее всячески чествовали, местные академии избирали ее своим почетным членом, дамы наперерыв добивались, чтобы она писала их портрет. Особенно ласково отнеслась к ней королева неаполитанская Мария-Каролина, родная сестра Марии-Антуанетты, которая была рада приветствовать в своих владениях придворного живописца своей сестры.

Четыре года провела мадам Виже-Лебрен в Италии и все это время жила мечтой о возможности скорого возвращения на родину. Но суровая действительность рассеяла эти надежды: оказалось, что, несмотря на старания мужа ее защитить, она внесена в список эмигрантов; это значило, что доступ в отечество ей закрыт под страхом смертной казни. По-видимому, особенно повредила ей уже давно ходившая по Парижу сплетня, что она была любовницей ненавистного Калонна, который будто бы на нее потратил громадные деньги. Приходилось устраиваться за границей на продолжительный срок; мадам Виже-Лебрен переехала в Вену, где ее также ожидал кружок друзей. В последнее десятилетие XVIII столетия Вена унаследовала популярность Парижа, от которого отгонял иностранцев господствовавший там террор. Вена сделалась мало-помалу самым веселым, самым оживленным городом Европы. «Вена в те времена, – читаем мы в воспоминаниях графа Рибопьера, – была аристократическим городом роскоши и веселья, столицей вкуса и утонченности; жизнь протекала там как упоительный сон». В Вене мадам Виже-Лебрен встретила, между прочим, своего давнишнего знакомого, принца де Линя, дом которого был широко открыт для французских эмигрантов. С принцем она могла обмениваться воспоминаниями о прелестях Версаля и о несчастной королеве Марии-Антуанетте. Не раз слышала она от него также рассказы и о великолепии русской государыни, с которой принц продолжал состоять в переписке. Одним из самых блестящих домов австрийской столицы был в то время дом русского посла графа А.К. Разумовского, музыкальные вечера которого славились на всю Европу[98]. Художница, написавшая портрет его супруги, была там частым гостем. «Я нисколько не собиралась покинуть Австрию раньше, чем возможно будет безопасно вернуться во Францию, – пишет она в своих воспоминаниях, – когда русский посол и некоторые из его соотечественников стали меня убеждать поехать в С.-Петербург, уверяя меня, что мой приезд доставит большое удовольствие императрице. Все, что принц де Линь говорил мне о Екатерине II, возбуждало во мне большое желание видеть эту государыню. К тому же я не без основания полагала, что самое кратковременное пребывание в России пополнит то состояние, которое я задумала составить раньше, чем возвращаться в Париж; итак, я решилась предпринять это путешествие». В апреле 1795 года она вместе с дочерью выехала из Вены. Паспорт, выданный ей самим графом д'Артуа, должен был одновременно служить ей и рекомендательным письмом. После продолжительных остановок в Дрездене и Берлине путешественницы наконец 25 июля прибыли в Петербург. «Каким прекрасным ни рисовался мне этот город, – отмечает она, – все же я была поражена его памятниками, его красивыми дворцами и его широкими улицами». Мысли о Древней Греции и тут ее не покидают, и свои впечатления о северной столице она заканчивает следующим несколько неожиданным замечанием: «Во всем Петербург переносил меня во времена Агамемнона, как величием своих памятников, так и одеждами народа, напоминающими античную эпоху».

Не успела путешественница отдохнуть с дороги, как ее поспешил навестить граф Эстерхази, – «французский посол», как она его называет, который сказал ей, что он немедленно уведомит о ее приезде императрицу и испросит указаний относительно представления своей знаменитой соотечественницы. В тот же вечер Эстерхази сообщил, что прием назначен на следующий день в час дня в Царском Селе. Сразу же возникал вопрос о туалетах: художница привезла с собою лишь несколько простеньких муслиновых платьев, которые она так любила и которые именно благодаря ей вошли в моду, но для первого приема при дворе они, конечно, не годились: между тем о заказе нового платья нечего было и думать. К ужасу чопорной графини Эстерхази, пришлось ехать во дворец в совершенно не подходящем туалете. Впрочем, все обошлось более или менее благополучно: императрица сама, по-видимому, не обратила ни малейшего внимания на подобное нарушение этикета. Прием носил весьма милостивый характер. Екатерина выразила надежду, что художнице настолько понравится в России, что она продлит свое пребывание. «Вид этой столь знаменитой женщины, – пишет мадам Виже-Лебрен, – произвел на меня такое впечатление, что мне невозможно было думать ни о чем другом, как о том, чтобы ее созерцать». Все наставления Эстерхази вылетели у нее из головы, и она сделала, вторую оплошность, забыла, что следует поцеловать руку государыне, которая даже нарочно для этого сняла одну перчатку. Художница долго не могла себе этого простить, тем более что, как она пишет, рука у государыни была белая и очень красивая.

В своих воспоминаниях мадам Виже-Лебрен рассказывает, будто государыня выразила намерение поселить ее в одном из дворцовых помещений в Царском Селе, чтобы иметь возможность наблюдать за ее работами. Однако придворные интриги этому помешали. Виновником этих интриг был будто бы Эстерхази, считавший ее сторонницей графа д'Артуа и опасавшийся, что она приехала с тайным поручением добиться его замены другим послом,